Бессовестный мальчишка

Лёгкий укус, скорее даже просто движение зубами по ягодице. Ногти царапают поясницу, чужие пальцы надавливают где-то над крестцом, затем выше, на каждый позвоночек. Приятно, что можно было бы расслабиться. Но не сейчас, не в этой комнате, не с этими людьми, не в этой позе. Даже когда Иван делал ему клизму сегодня вечером, было не так стыдно, как сейчас. Его бедра задирают ещё выше, в живот упирается чужой стояк, благо Николай остался в своих ярких красных трусах с жёлтыми звездами. Ягодицы разводят, он чувствует что-то мокрое и непроизвольно сжимается. Карма понял, что это язык. Эта мысль резко вспыхнула, как лампочка в темноте, заставив зажмуриться от яркого света, и так же внезапно потухла, оставив его медленно и опасливо открывать глаза и расслабляться. Стыдно. Неудобно, неприятно и щекотно. Парень пытается сбежать, ведёт тазом в сторону. Его хватают за талию, а второй рукой шлепают, ведут ей по бедру вниз, касаются коленки и уводят вбок. Карма сжимает глаза до боли, прячет лицо в простыни, подальше от этих ощущений и направленного на него взгляда Дьявола. Вздох неровный, он обрывается, юноша не в силах сдержать писк. Николай сидит, откидывается на спинку кровати, в она впивается своими железными прутьями. Фёдор всегда спал на таких. Железные, измотанные жизнью, со скрипучим матрасом. Иван потратил тогда много сил, чтобы все это отмыть. Добился лишь того, чтобы теперь касаться их было не так мерзко. Он садится выше, оставляет синяки на внутренней стороне каждого бедра, но все тянет их ближе к себе, задирает выше. Всё равно не так! Целует, оставляет засосы и царапает живот. Гоголь издает смешок, прижимается ближе сам, больно кусает прямо у самого входа и улыбается. Такой улыбкой, что заставляет его глаза широко раскрыться, а рот приоткрываться в предвкушении. — Может, ноги ремнями стянуть? Фёдор сидит на стуле и внимательно смотрит, закинув ногу на ногу. Он не спешит участвовать. Да и не собирался, только наслаждается увиденным. Зритель редко становится участником спектакля, но Николай – клоун, и ему присуще приглашать людей из зала. Карму резко переворачивают на спину, и он ударяется пяткой о прутья. Кровать громко скрипит, пока парня усаживают на коленки. Глаза смотрят в глаза. — Я так н-не хочу-у-у... Он упирается ладонями в чужую грудь, но его слишком крепко держат. Жмурит глаза, кусает губы и боится поднять голову, принять, что подобное ему нравится: и когти, и поцелуи, и даже этот хищный взгляд разноцветных глаз, что смотрит на его распутное лицо. Даже себе признаться он не в силах. На глаза ложится холодная рука. Она приносит столько блаженства, что и не описать. Слишком жарко. Все, что его касалось, приносило жар, влажные следы пота, но только не эта ладонь. — А если я закрою тебе глаза, тогда будешь честнее с нами? И он задирает голову, облизывает ноющие губы, смешивает стон со вздохом, когда холодные пальцы второй руки касаются плеча, ложатся на грудь раскрытой ладонью. Николай хочет поцеловать его приоткрытый рот, но лишь дышит, опускается, целует руку Достоевского на груди, а потом уже худое мальчишечье тело. Секс с Николаем греховен. Его поцелуи полны похоти, движения – дикостью, а глаза –желанием сделать своим. Но некогда с ними Фёдор. Это ЕГО благосклонность. Все, что они делают, приносит удовольствие Богу. А потому, никто не смеет это осудить, даже они. Николай уже в лике Святых. Поэтому ему дозволено тешить Бога, касаться члена парня и водить вверх-вниз со своим. Ловить губы Фёдора, ненадолго отрываясь от Кармы. Тогда его лицо грустнело, улыбка удовольствия пропадала, появлялась умиротворенность, а после вновь возвращалась вместе с немного прикрытыми глазами. "Какой же чудный..." — шепчет Гоголь, водит носом и кусает: резко, больно заглушая рвущийся смех. Юноша кричит и блондин спешит целовать его лицо. Быстро, все приговаривая: "Тише-тише... Мой... Мой хороший... Милый..." И вновь по новой. Глаза слезятся от осознания того, что нельзя, недопустимо стонать от чужих пальцев в анусе, и от того, как очень хочется выгибаться от всего этого, позволять себе получать удовольствие. А ещё из-за непонимания этой любви. Да и любви-ли?