Да простит нас Аллах

— Девушки, что вы опять сидите, вставайте.— Лелезар вошла в спальню наложниц, разрезая воздух своим голосом.— Ах вы лентяйки, наш Повелитель сегодня приезжает во дворец из долгого похода. Что вы тут расселись? Сходите на дворцовую кухню, пускай щербет приготовят. Лукум раздайте. О Аллах, ну быстрее!— калфа начала взмахивать руками.       — Лалезар—калфа, мы уже две недели на ушах стоим,— попыталась возразить одна из наложниц.       — А ты помолчи, меньше всех работаешь, а теперь еще и мне перечить решила. Думаете, я не вижу, что вы лишь болтаете, а не делом занимаетесь?— она не заметила, как сзади бесшумно подкрался Хаджи.       — Лалезар, хватит уже, тебя султанша зовет, а ты тут прохлаждаешься — Хаджи сказал это негромко, но калфа вздрогнула и резко развернулась.       — Ну что ты на меня таким взглядом смотришь? Неужто я тебя напугал?— Он явно смеялся над ней.       — Да сохранит тебя Аллах, Хаджи! Я и так как белка в колесе бегаю, а ты меня пугать вздумал!       — Ну не злись так, я злого не умышлял,— он расплылся в самой милой улыбке, которую только можно представить, но глаза все еще смеялись. Лалезар не могла понять, смеется ли он над ней или над ситуацией, а, может, над тем и другим.       — Зачем султанша меня позвала? — Она попыталась взять себя в руки и отвлечь его вопросом.       — Откуда мне знать?       — Так иди и узнай, мне сказали, я пришел. О Аллах, ты меня из себя выведешь!— Хаджи уже принялся раздавать сидящим наложницам поручения, а Лалезар не оставалось ничего, кроме как без ответного боя повиноваться приказу. В покоях Кесем все было так же, как и всегда. Золотые чаши, парчовые покрывала, шторы из персидского бархата. Сквозь тонкие ткани на окнах фонтаном бил холодный утренний свет. Султанша сидела напротив зеркала, две служанки расчесывали ей волосы. Три диадемы лежали перед ней на шелковых подушках, жестом руки султанша указала на красную. В отражении она заметила Лалезар. Не оборачиваясь, она начала разговор:       — Мне пришло письмо, Повелитель ожидает меня в охотничем домике завтра. Распорядись, чтобы мои вещи были готовы сегодня, — Султанша сказала это твердым голосом, но калфа почувствовала нотки волнения на слове "сегодня".       — Как прикажете, Султанша. Разве наш Падишах не сразу вернется в столицу? Слава Аллаху, мятеж окончен и нам не о чем беспокоиться.       — Не твое дело, калфа! Делай, что велено!— Кесем вышла из себя и взмахом приказала Лалезар уйти.       — Простите, госпожа, вы правы. — Калфа пролепетала это мягким голосом и в недоумении попятилась к выходу из покоев, но резкий голос Кесем заставил ее остановиться.       — Постой. Девушки, что сопровождали моего льва в походе, уже вернулись?       — Да, Султанша, они прибыли вчера.       — Приведи их ко мне в полдень, я хочу побеседовать. — Кесем принялась дальше выбирать украшения, больше не обращая внимания на Лалезар. "О Аллах, о Аллах, что же творится! Наша госпожа явно чем—то обеспокона,— подумала Лалезар и, встретив Хаджи, принялась объяснять ему новый приказ. — Ты мне девушек собери, будь добр и не спрашивай меня зачем. " В назначенное время все пять красавиц одна за другой вошли в покои Султанши и поклонились. Теперь косые лучи полностью освещали покои, отражались от стен и направлялись на Кесем, сидевшую на своем почетном месте. Золотая вышивка на красном платье переливалось с бликами от рубинов в серьгах и диадеме, вид у султанши был величественный и ослепляющий. Казалось, что она сияет в солнечном свете. Немного рассмотрев всех, она громко спросила:       — Вы все без сомнения красивы, выбрал ли мой сын среди вас фаворитку?       — Да, султанша,— выпалила белокурая наложница и сразу же продолжила, — наш Повелитель выбрал Санавбер-хатун. После этих слов сердце Кесем упало, пальцы дрожали, она резким движением откинулась на парчовые подушки, что были вышиты золотыми и серебряными нитями. """Всегда кажись сильной, даже если ты готова сжечь всё дотла, даже если ты умираешь"- вертелось в голове у нее уже столько лет. Она выучила это, как сунны из Корана, как молитву повторяла каждый раз, каждый день, каждый миг в этом жестоком дворце. Кесем сказала наложницам удалиться, всем, кроме Санавбер. Когда под повелением властного жеста руки и её приближенные служанки вышли, она выждала паузу и обратилась к темноволосой наложнице:       — Каков был мой сын с тобой? — Санавбер зарделась, ее черные кудри опустились еще ниже в раболепном поклоне. Казалось, что девушка сейчас рухнет без чувств.       — Султанша, простите, я... — Она лепетала тонким голосом. Кесем выходила из себя от этого тона, за эти годы Кесем уже привыкла к всепоглощаещуему страху, который она внушала, теперь ей уже было приятнее, когда с ней говорили прямо, без утайки, без страха.       — Отвечай, хатун, — Султанша поднялась и подошла к рабыне ближе, как хищник, что подкрадывается к раненой жертве.       — Повелитель был добр и нежен, он самый лучший мужчина, которого сотворил Аллах, — Кесем поняла, что добиться до испуганной пташки рассказов о том, что она так жаждела услышать, невозможно. Все наложницы повторяют одно и то же, их так учат, они и не могут знать других мужчин, разумеется, Повелитель для них Солнце и звезды, иначе и быть не может, его любовь- самое желанное, что они могут получить от жизни. Как только Султанша приказала Санавбер уходить с глаз долой, в покои постучались. Кесем вопросительно посмотрела на дубовые двери в ее покои. Оттуда вышла Лалезар, когда она поравнялась с наложницей, та поклонилась и ей, бедняжка была совсем испугана, возможно, даже не понимала, кто перед ней. Мелике подошла к Кесем, которая вновь покоилась на подушках, калфа громким голосом проговорила:       — Султанша, ваша карета готова, вы можете ехать.       — Ты забыла, что мой лев ждет завтра, Лалезар, — Кесем вопросительно посмотрела на нее.       — Простите, Султанша, это моя ошибка, я велю всё исправить,— Лалезар развернулась в поклоне, после двух шагов по персидским коврам в ее спину врезался властный голос.       — Не нужно, я поеду сегодня, пркажи подать дорожное платье. Пускай мои служанки не едут. Когда изумленная Лалезар обернулась, ошарашенная странным приказанием, Кесем уже сидела в глубокой задумчивости, ее голова покоилась на руке. Калфа понимала, что Султанша знает больше, расспрашивать или упаси Аллах отговаривать означало только злить Валиде. Лалезар направилась к служанкам, потом к Хаджи, чтобы удостовериться, что все готово. Дорога выдалась быстрой, за окном кареты мелькали кипарисы, гранатовые и апельсиновые деревья, холодный ветер, в первую половину дня дувший с моря, переменился, теперь он был теплый и мягкий. На небе переливались облака, обагренные закатом. В эти мгновения Султанша не думала ни о чем, ни о том времени, когда она видела Мурада в последний раз, ни о Санавбер, ни о делах вакфа, ни о том ужасном сне, который приснился ей в ту роковую ночь. Опоенная теми видами, которые открывались ей в дороге, она забылась, ее глаза затуманились темной и обволакивающей пеленой, завороженная звуками копыт, стучащими по дороге по дороге, Кесем погрузилась в глубокий сон без сновидений. Ее разбудил мужской, открывающиеся двери экипажа, мыслью промелькнуло, что уже ночь, вглянув на улицу, Кесем про себя отметила, что небо потемнело, у порога охотничего домика горели факелы, освещая лица стражников, она могла насчиать их около двадцати, но это были лишь те, что стояли у входа в охотничий домик. " Мне не стоило приезжать в такой час"- подумала она. Приказав известить Султану о ее приезде, она вихрем направилась прямиком в покои Мурада. Когда пути назад нет, остается только одна дорога, она ведет ее вперед. Но когда Кесем вошла в укрепленные двери этой жалкой пародии дворца Топкапы, она не задумалась, что обогнала того, кто должен был доложить Мураду о ней. Встав перед дверью его покоев и подавив в себе дрожь, Кесем стукнула и вошла. Комната была едва освещена одной масляной лампой у входа и свечей на столе. Мурад стоял у окна, стремительно обернувшись, он выронил из рук книгу, которая, покинув руки, громом ударилась об стол, что стоял рядом и мягко приземлилась на ковер. Облик его изменился: если раньше он был аккуратно причесан и одет в кафтан из бархата и парчи, то теперь его волосы были растрепаны, а на нем красовалась лишь полураспахнутая рубаха и черные штаны. Кажется, он был не менее ошеломлен, чем она. Какое—то время они просто стояли друг напротив друга не в силах что—то сказать или сделать. Собрав все свое самообладание, Кесем разорвала соприкосновение взглядов, уставившись в пол. Грудь ее часть вздымалась, ладони дрожали.       — И так ты встречаешь свою Валиде?— гнев захлестнул ее, охваченная смущением, она не решалась поднять взор, но на последнем слове не выдержала и пристально уставилась на него в желании получить извинение или оправдание. Мурад же смотрел на упавшую книгу, спокойно нагнувшись, он поднял ее и положил на место. Когда он поднимался, ворот рубашки сполз на плечо, обнажая загорелый торс. Он спокойно поправил ткань и сложил руки за спиной в знак то ли превосходства, то ли обороны.       — Кажется, я сказал вам приезжать завтра, а не сегодня. — Он ухмыльнулся.       — Да как тебе не стыдно, ты и по дворцу так расхаживать собрался?       — Я в своих покоях, Валиде. Я тут и наложниц принимаю, если вы не забыли. — Кесем поняла свою ошибку, парировать было нечем, Султанша приняла решение протянуть ему руку с перстнем. Неважно, как он выглядел, все это было наваждением и она выстоит. Мурад медленно приблизился к ней. От него пахло жженой травой, дорожной пылью и чем—то сладким. Кесем не различила этот запах, ведь теперь вместо аромата ее взбудоражило прикосновение его руки, которой он взял ее ладонь, чтобы поднести к губам. До безумия нежным ей показался поцелуй и последующее за ним выражение глаз. Оторвавшись от нее, он не без улыбки от собственных действий спросил, все ли с ней хорошо, здорова ли она. Он стоял близко он нее, в иной раз она бы посчитала, что неприемлемо и непристойно близко, но не сейчас. Она едва не потеряла самообладание в порыве обнять его, но в последний миг пересилила себя.       — Да, со мной все в порядке, в последние дни я плохо сплю, Мурад.       —Да? И отчего же?— Поинтересовался он вкрадчивым голосом.       — Дурные сны снились, — отрезала она.       — Мне тоже в последние дни странные вещи снятся, Кесем Султан.— Мурад пристально наблюдал за ней, как хищник, выслеживающий добычу. Он понимал, что появившаяся между ними связь ненормальна и греховна, один неверный шаг, одно брошенное слово привели бы его Валиде в ярость, она бы отреклась от него. В тот миг он был почти готов отречься от себя, броситься в Босфор, чтобы волны унесли его подальше от этого места и этой проклятой женщины.       — Я рада, что ты вернулся. Мы все истосковались по тебе,— она выдавила улыбку и, решив перевести разговор на холодную тему, отошла к окнам, рядом с которыми лежали подушки, на которые она присела. Мурад остался стоять на том же месте.       — Я сейчас вернусь, Валиде,— он вышел за двери и спустя минуту вернулся.       — Что такое, Мурад?       — Да ничего, несколько распоряжений дал относительно ваших покоев. Вы не устали? Не хотите отдохнуть?— он подошел к ней и сел рядом.       — Нет, со мной все в порядке.— Желание уйти окатило ее свежей волной позже, чем она произнесла эти слова.       — Вы мне ничего сказать не хотите?— Снова пристальный взгляд Мурада вызвал у Кесем поток противоречивых эмоций. В тот момент, когда он задал этот вопрос, она металась в глубине души мыслями о том, что же она испытывает к нему сейчас и что должна испытывать.       — Тебе понравились присланные мной наложницы? — Кесем была ошарашена не менее, чем Мурад, глаза которого широко распахнулись от услышанного. Такой вопрос он не ожидал. Точно не сейчас, когда они оба чувствуют, что происходит. Если раньше он мучался от того, что порочная страсть, охватившая его была наваждением, даже когда он принимал Санавбер в своих покоях, даже когда отметил про себя часто вздымавшуюся грудь Кесем, то в этот он понял, что огонь бушует и в его Валиде. Быть может, не менее сильный, чем в нем самом. Он поступил мудро, отослав стражников и под страхом смерти никого не пускать в его покои. Мост был сожжен, путей отступления не было. Теперь нет. Внутри себя он принял решение идти до конца, пускай даже это убьет его и похоронит прах под ногами Кесем Султан.       — Я сделал Санавбер фавориткой, большое спасибо за такой подарок, Султанша. — Мурад хищно улыбнулся и склонил голову на бок. — И вы знаете, почему я это сделал. Это был последний изящный рывок тигра в схватке, Кесем со всей ясностью поняла, что ей был задан вовсе не вопрос. Он знал, что она это поняла. Она поняла, что он знает ответ. Он увидел, что она это чувствует. Его Валиде, мать его сестер и братьев, Великая Султанша и госпожа, и вот они вдвоем сидят на вышитых золотой нитью подушках, не в силах разорвать испепеляющие взгляды. Мурада изнутри сжигало желание щипцами вытащить из нее это чувство, что терзало его все эти месяцы.       — Мурад, — опустив бегающие глаза, задушенно выдавила из себя она, — Мурад, есть вещи, о которых не говорят.       — Почему? — его приглушенный голос звучал нежно и успокаивающе.       — Потому что они... Они...— Ее рука против воли рассудка легла на его щеку,— они побуждают нас на вещи, которые... — Глаза встретились, Мурад медленно приближался к ее лицу. — Вещи, которые заствляют нас делать то, что мы не должны. Последнее слово Султанши осталось прервано нежным поцелуем в губы. Его запах лишил Кесем всякого рассудка, она ухватилась за его плечи, сминая рубаху пальцами, а он крепко и бархатисто обнял ее талию, притягивая к себе. Они пробыли так вечность, пока не поняли, что натворили. Отстранившись, они посмотрели друг другу в глаза, выражая страх и отчаянное желание. Не отрывая от нее руки, Мурад развернулся к столу и дуновением затушил свечу. Теперь в покоях Падишаха горела лишь одна лампа, оставляя их в почти полной темноте. Он едва мог различить то, что выражало ее лицо, открытыми для света оставались лишь распахнутые глаза. Она тяжело и прерывисто дышала, бликом отразился ее изумрудный перстень на правой руке. Рывком Кесем притянула его голову к себе и на этот раз они соединились со всей страстностью, на которую только могли быть способны. Их пальцы переплетались, дыхание сбивалось, возвращалось и сбивалось вновь, Мурад покрывал поцелуями ее руки, шею и грудь, все, до чего он мог дотянуться. Пока они все еще сидели на подушках, он поспешно, путаясь в лентах и не разрывая бесконечных поцелуев, расшнуровал платье. Сбросив с себя рубаху, он нежно спускал алое платье с белых плеч. Подложив ладонь под ее голову, он уложил Кесем на мягкие персидские ковры. Внезапно она притянула его к себе, рука Мурада подломилась и он упал на нее, придавив весом. Из груди Кесем вырвался приглушенный выдох. Она обхватила спину руками и произнесла рядом с его ухом:       — Это грех, Мурад. Аллах нас никогда не простит. — Полуобнаженный, он поднялся над нею и понимающе посмотрел.       — Я знаю, Валиде. Аллах видит все в темные ночи, даже в ту, как эта. Мы уже горим в пламени ада, Кёсем Султан, и выхода нет. После этих фраз, он снова коснулся ее губ, казалось, вся комната плыла в золотистой мгле, сняв верх ее платья, Мурад принялся целовать ее неприкрытую грудь. От этой неги Кесем начала тихо стонать, Мурад больше не мог этого выносить, он уже долгое время лежал между ее ног, которые еще были прикрыты нижними юбками ее платья, но он никак не решался пойти дальше. Оторвавшись от нее, он молчаливо взглядом спросил согласия, прежде чем вошел в нее одним рывком. Вырвавшийся из уст Кесем крик оглушил его, отразился от стен и исчез в темноте. Немного выждав, он нежно прильнул к ней губами, Мурад начал мерно раскачиваться, ловя каждый всхлип, останавливаясь и начиная снова. Он делал это, пока она сама не начала подталкивать его руками, прося большего. В эту ночь они забыли о том, кто они, кем они являются друг для друга, когда догорела лампа, они отдались друг другу со всей пылкостью и чувственностью, безудержность срывала с из губ новые стоны, в эту ночь они заыбли всякий стыд. Кесем царапала спину Мурада, он в тисках сжимал ее плечи и бедра, всеми силами пытаясь отсрочить конец этой ночи, Мурад временами замедлялся, а потом начинал снова. И вот, когда Кесем в очередной раз выкрикнула его имя, он, переполненный страстью, вышел из нее, излившись себе в руку. Мураду была неприятна мысль о том, чтобы запятнать ее платье, все еще частично остававшемся на ней. Полностью обессилев, он упал рядом с ней, обняв ее стан руками. Она развернулась к нему и тихо спросила: — Что мы теперь будем делать, Мурад? — Я не знаю, Валиде, — он заплакал и уткулся в ее плечо. — Да простит нас Аллах, — вырвалось из ее души. — Аминь.