Да простит нас Аллах

      Дни во дворце шли тихо и размеренно. Вот уже три месяца Стамбул был лишен своего Падишаха. А дворец все стоял, и корабли все плыли по Босфору. Жаркое лето уже прошло, но теплый ветер все еще иногда заглядывал на террасу Кесем. После отъезда Мурада она думала, что каждый вечер, когда солнце будет покидать небосвод, а облака из белоснежного будут окрашиваться в синий, она будет с грустью смотреть вдаль и печаль будет сковывать сердце. Так было в первый вечер, и она думала, что так должно быть и впредь. Но бесконечные дела гарема, проблемы столицы, склоки пашей сделали свое дело. Они почти полностью заполонили рассудок Кесем: в один вечер она думала о налогах, в другой о подготовке столицы к зиме, а в третий о том, что Хаджи вступил в ссору с придворным поваром, который отказался готовить ему щербет посреди ночи. Когда же она уставала и от этого, то звала Айше с детьми, Атике, Гевхерхан, Касыма, Ибрагима или сама шла к ним. Но что-то неосязаемое терзало ее в те мгновения, когда она пыталась уснуть. Кесем старалась себя успокоить, что это был лишь страх за Мурада. Страх, что он может оказаться в опасности, что его отравят или убьют, что нападут разбойники, что одна из наложниц решит воткнуть ему нож в сердце... Кесем тут же себя одергивала, думать об этом было непростительно и даже бесполезно. Маниса далеко, даже если она могла бы чем-то помочь, то точно не так. Справляясь с этими мыслями, она назло себе с силой сжимала веки в попытках уснуть.       Так было и в эту ночь. Заснуть было ужасно трудно, и даже погрузившись в грезы, она еще не осознавала, что уже спит. Ей снились зеленые сады дворца, по нему летали райские птицы, их было так много, что не было видно солнца. Они заглушали весь мир своим щебетанием, и Кесем вдруг почувствовала прилив безграничной радости, абсолютного успокоения. Но вдруг стаи птиц сменились ясным голубым небом без облаков. Она стояла посреди пшеничного поля в полном одиночестве. Свет был столь ясным, что она видела только границу между землей и небом. На этой тонкой полоске показался человеческий силуэт. Даже когда тень приблизилась, лицо оставалось скрытым. Кесем совершенно спокойно сама подалась навстречу. Когда же все прояснилось, она воскликнула: "Мурад! Я так долго тебя жду, почему ты здесь?". Он был одет точно в тот же кожаный кафтан, что был на нем в день отъезда. Тот же тюрбан, та же сабля на поясе. Он пристально посмотрел безмолвствуя. Она продолжала: "Мурад, как ты? У тебя все хорошо? Ты давно не писал нам. Мы слышим лишь вести. Когда ты вернешься?". Он все так же стоял без единого слова. Кесем перешла на крик: " Почему ты молчишь? Почему не отвечаешь? О Аллах, за что мне это? Это невыносимо, Мурад! Невыносимо!". И тут его фигура мгновенно приблизилась в ней. Невероятно быстро, но столь нежно он положил свою руку ей на щеку. Поцелуй был испепеляющим. Он обжег ее изнутри, горячая кровь полилась по венам, Кесем не смогла понять, как он успел уложить ее на мягкие колосья. Мурад навис над ней, продолжая пристально смотреть на нее. Из глаз Кесем ручьем полились слезы. Это было столь ошеломляюще, что уже наводило ужас. Она пыталась поверить в реальность, но не могла. Дыхание сперло, руками она пыталась оттолкнуть Мурада от себя, но руки не слушались, а сил в них было слишком мало. Он перехватил ее запястья и занес их ей за голову. Когда Кесем осознала свою беспомощность, он приник к ее губам так страстно, что она начала задыхаться. Из груди вырвался крик, и Кесем открыла глаза.       В светлых покоях уже стоял запыхавшийся Хаджи:       - Султанша, что с вами?- евнух стоял в едва приоткрытых дверях.       - Ничего страшного, пустяк. Сон дурной приснился,- Кесем пыталась собрать себя по осколкам сна.       - Должно быть, злой дух попутал, Султанша.- Он резким махом руки приказал служанкам войти.       - Нет, пускай подождут.- Она закрыла ладонями глаза, а голос предательски дрожал. Хаджи явно был ошарашен услышанным, такого раньше не происходило.       - Может, лекаря, Султанша?       - Хаджи, - протянула она самым грозным тоном, на какой только была способна.       - Хорошо. Я вас понял,- смиренно с затяжным вздохом произнес евнух.       Кесем откинулась на подушки, продолжая перебирать все обрывки, воссоединяя их в единое целое. Но целого не получалось, она не хотела вспоминать, хотела забыть. " Тот вечер в покоях, тот взгляд, та девушка- все это лишь умопомрачение, лишь иллюзия. На самом деле ничего нет, Кесем, ты сама все выдумала. Сама ведешь себя в преисподнюю. Даже мысль о грехе уже грех. Аллах тебя не простит,"- Кесем вознесла руки в немой молитве. Но другая сторона ее души хотела иного. Не избавления, нет. Она хотела возвращения в объятия Мурада, хотела снова оказаться среди колосьев под бесконечно-голубым небом...       Тем временем за дверьми метался Хаджи. Он растолкал девушек с подносами, проклиная Шайтана, который расстроил Султаншу. Из коридора появилась Мелике-калфа. Хаджи подбежал к ней, и одернув ее за красный рукав, зароптал:       - О, Аллах-Аллах, а если недуг? О, Аллах, помилуй.       - Что стряслось? Рассказывай,- Мелике широко распахнула иссиня-черные глаза.       - Что-что? Султанше приснился дурной сон, вот что. Она велела ждать здесь, никого не впускать. А если болезнь, Мелике?- на это калфа усмехнулась, закатив взгляд.       - Да что ты говоришь такое? Султанша просто переживает за Повелителя в походе.       - За Повелителя? Аллах-Аллах, откуда ты знаешь?- евнух вряд ли представлял картину, где Кесем-Султан делится с Мелике своими переживаниями.        - Ничего такого, Хаджи. Я сплю в соседних покоях, помнишь? Султанше сегодня утром действительно приснился дурной сон, я слышала, как она кричала имя нашего Повелителя. Думаю, больше наша госпожа не станет печалиться. У нас радостная весть.       - Что за весть?       - Вчера вечером приехал гонец с Манисы. Все потрясения утихли, Повелитель вместе с войском возвращается в столицу.