Бойся, он тебя съест

      За пару дней до полнолуния из всех чувств в Борисе в живых оставалось одно — голод. Он обуславливал все остальные. Ненависть текла по его венам с неутолимой жаждой, дрался он с жаждой и даже любил так, словно пытался наконец-то насытиться. В это время ему непременно нужно было начать встречаться с какой-нибудь девчонкой, гормоны подскакивали на запредельно высокий уровень, готовясь к превращению тела в хищника.Им был необходим выход. Павликовский и обычно, вне своего звериного начала, целовался яростно. Уже став наполовину волком, он делал это так, будто пытался выпить душу. Седьмой сын седьмого сына, унаследованный дар, рецессивный ген. Проклятие. На самом деле, Борис и его отец плохо понимали, что и откуда взялось, но просто смирились, когда ни бабки-знахарки, ни церковники не смогли помочь. Разумеется, у них не было никакой стаи, да если и была — о ней никто не знал. Все обучение проходило самостоятельно, выстрадано, на опыте проб и ошибок. С риском рано или поздно сойти с ума. Оборотни должны жить только в легендах и сказках, но какая-то часть цыганской крови в жилах погубила все равновесие.       Первый раз Павликовский перекинулся в шесть лет, разломав собственную грудную клетку, выпуская на волю затравленно оглянувшегося щенка. Пришедший с работы отец горько вздохнул, гладя испуганное создание, со скулежом тыкнувшее горячим носом в его ладонь. Он знал о преданиях, не верил в них до конца. О таких причудах природы рано или поздно узнали бы, нужно было переезжать. От молодых волков всегда одни проблемы, они слишком доверяют зовущей их луне.       В Борисе жила тысяча демонов, и Теодор, на правах лучшего друга, не знал, должен ли он радоваться тому, что знаком хотя бы с одним из них.       Тео узнал разгадку этой тайны случайно, когда однажды вечером Борис бросил взгляд на календарь, оставленный Ксандрой на столе. Они были в той степени не состояния, когда время в принципе переставало существовать как некая структура, но Павликовский заметно встрепенулся, громко выругавшись себе под нос. Никогда прежде в темных глазах не было столько ужаса, он как будто вовсе не умел поддаваться панике до этого момента. Декер медленно отставил бутылку пива на пол, вопросительно хмурясь. Борис никогда и никуда не спешил, не имел планов ни на определенный день, ни на жизнь вообще.       — Blyat`, совсем забыл. Запри меня в подвале. Сейчас же, Potter, chtob tebya!       Тео не думал, что когда-нибудь ему доведется увидеть пьяного в хлам волка. Эта мысль не входила в число его больных фантазий. Он никогда не думал и о том, что пьяный волк разнесет его комнату, потому что в гребаном новом доме отца никакого подвала не оказалось в принципе, ничего, где можно было бы запереться. Из последних сил ничего не понимающий Теодор затолкнул скрючившегося напополам Бориса к себе, захлопывая за спиной дверь. Простую, деревянную и ни черта не крепкую, оставаясь с ним один на один. Может, друг просто смешал с алкоголем что-то не то, может, сейчас его отпустит. С низким, нечеловеческим рыком Борис опустился на четвереньки, вгрызаясь в нижнюю губу зубами.       Больно. Каждый месяц он вынужден умирать, пусть это и дается проще, чем тогда, когда он был сопливым ребенком. Первыми всегда отходили ногти и зубы, последние градом упали на паркет, через деформированную вытягивающуюся челюсть прорывались удлиненные клыки. Изогнутые таким образом, чтобы впитываться в добычу на манер гарпуна, один раз, чтобы вырвать их из плоти было возможно только с мясом. Трещали и ломались фаланги скрюченных пальцев. Из глазниц выпали человеческие глаза, оставляя зияющие чернотой и кровавой массой дыры, за которыми уже проглядывался золотистый блеск. Череп треснул, кожа на лице лопнула, позволяя вдохнуть собачьей морде, выдохнуть горячий воздух через черный и мокро блестящий нос. Шерстинки пробивались из-под всех бесчисленных ранок, покрывших тело Бориса на манер сетки или паутинки. Спина изогнулась, одежда треснула по швам, лоскутами слетая прочь, и в воздухе махнул, поджался хвост. Мех был черным, как глубина зрачков зверя, как непроглядность его души. В комнате холодно и душно одновременно. Сухожилия, суставы, абсолютно все связующие части выкручивались и ломались, пока Павликовский подвывал. Страшно. Он смотрел на перепуганного Декера угасающим сознанием, пытаясь понять, что будет между ними дальше. Уж явно друг не станет звонить в службу по отлову диких собак, но и вряд ли просто пожмет плечами. Мол, бывает, бро.       Нет. Не бывает.       Из тела Бориса вырвался огромный монстр, больше обычного волка, но довольно мелкий для своего возраста. Стремящийся по габаритам скорее к мелкому пони, нежели к крупной собаке, и в горле Тео застрял нервный смех. Истерика стиснула грудь, мешая сделать вдох, и они все смотрели друг на друга. Где-то внизу шумел телевизор, нагревалось оставленное пиво и стыла пицца, а здесь, на втором этаже, луна через не зашторенное окно освещала оборотня-юнца. Оскал исказил морду, низкая вибрация рычания резанула уши, пока мальчишка напротив только испуганно сглотнул. Борис, или то, что заняло его место, вскинуло морду и принюхалось, разминая окрепшие лапы.       Волк наступил на собственный глаз с влажным чавкающим звуком и вгрызся в кусок бывшего бедра. Теодор съехал по стене, присаживаясь на пятки, и резко подался вперед. Все выпитое и съеденное за сутки выплеснулось из желудку мощным спазмом. Его трясло. Его продолжало рвать, пока не осталось ничего, кроме желчи, желудочного сока. Ерунда. Увиденное не казалось ни нормальным, ни красивым с какой-нибудь эстетической точки зрения, все было совсем никак в фильмах и книгах, где после обращений не оставалось гниющих ошметков тела и кровавых брызг на стенах. Медный привкус на языке, слившийся с рвотой, и уже в голос рыдающий Тео прижал дрожащие руки ко рту. Сильно. Он как будто в лихорадке, затыкал себя, больно вгрызаясь во внутреннюю часть ладони, слезы разъедали, кололи слизистую. Их нельзя было удержать. Трясет. Его трясет час, два, всю ночь, он рыдает в голос и почему-то думает только о своей умершей матери.       Испуганный волк по началу метался, опрокинув стол, сумку с вещами, запрыгнув измазанными в человеческой требухе лапами на кровать под скрип матраса. В том остались глубокие вмятины, борозды когтей. Но плач не утихал, и зверь все-таки вопросительно смотрит на объект жалобного звука, требующего его внимания. С глухим ударом всей пригнувшейся к полу туши, оборотень оторвал последний ценный кусок мяса, и Тео рад не видеть этого. В темноте неопределенная анатомическая часть напоминала сердце.       Но ведь это невозможно, да?       Борис как будто повысил свою восприимчивость в новом облике, покончив с вынужденной трапезой, грязным и отвратительным ритуалом, он подошел вплотную к сидящему Декеру, положил голову на его колено. Раньше бы он ушел по своим делам… или дело в том, что сейчас просто нет и шанса уйти? Если бы было возможно, изданный им звук напоминал бы урчание. Ласковое, влюбленное и преданное. Выразить это словами сложнее. Он закрыл свои искрящиеся золотом глаза, лицо Теодора уткнулось прямо в его макушку между навостренных ушей. Сквозь плотный подшерсток влага не ощущалась, но Павликовский слышал плач. Поэтому он поскуливает в такт этим всхлипам, и это — самое спокойное полнолуние за всю его жизнь. Впервые ему не хочется никуда бежать, вырваться за границу света, чувствуя под лапами только землю и первородную жизнь. Ночь без охоты, хруста ветвей, без боли в забившихся мышцах. Впервые ему хорошо в этом облике самому по себе, и не хочется чего-то… большего. Раньше Борис был убежден, что он един с природой. Он чувствовал это каждой клеточкой своей убогой человеческой шкуры, чувствовал силу, струящуюся по невидимым рекам в воздухе энергию и силу, делавшую его тем, кем он был.       Теперь Борис един с этим мальчиком, Поттером. А еще он был пьян, зверски уставшим и глупым подростком, хотя все три этих пункта относились и к Декеру. Нет, все четыре, потому что какую-то неуловимую связь между ними он тоже чувствовал, хотя не мог описать все то ее великолепие, дозволенное мироощущению оборотня. Борис сравнил бы это с чакрами или аурой, все яркое и пестрое, особенное, неповторим каждый миг и каждое место. Особенно неповторимым оставался Тео.       — Господи, ну что за херня, — хрипло прошептал Теодор, сидевший с вытянутыми ногами, онемевшими от нарушенного кровообращения. Волк категорически не хотел с них слезать, погребя под своей мускулистой поджарой тушей. За окном маячил рассвет, и Борис вдруг скульнул. Поднялся, чтобы посмотреть в окно, и с оглушающим воем, вынуждая заткнуть уши указательными пальцами, запрокинул морду. Дежурящий по ту сторону двери Попчик отчаянно заскребся, как делал это в течение всей ночи, так яростно, что запросто представлялись оставленные им крохотные темные царапки по содранному лаку. Не потому ли этот пес так тянулся к Борису и любил его? Чувствовал родство?       Тео улыбнулся случайной мысли, смотря, как волк укладывается на передние, затем на задние лапы, поджимая их под себя. Шумное, частое дыхание через приоткрытую пасть. Увиденное не вызвало тошноты. Уже нет. Туша вздымалась уродливыми буграми, походя все сильнее на спальный мешок со сломавшейся молнией, он бурлил. Отчетливо прослеживались очертания человека внутри, пока, наконец, из пасти не показалась рука, измазанная кровью и слизью. Ровный багровый слой, как будто свежевыкрашенный забор. Борис вывалился наружу, разламывая расширенные ребра на манер распахнувшейся клетки. Если предыдущее напоминало скорее смерть и расслаивание, то теперь Павликовский рождается и собирается в целое.       По крупицам. Он лежит на двух своих трупах, и Декер боится лишний раз дышать.       — Надеюсь… это ты есть не будешь? — не моргая, севшим голосом пробормотал Теодор, зачесывая назад волосы. От покрывшей лоб испарины челка взмокла. Совершенно обнаженный Борис не смотрел в глаза, изучая остатки любимой футболки с кошками, от которой теперь остались клочки. Увы, не в первые происходило нечто подобное, но никогда прежде на глазах у кого-либо. Страшно, пугающе? Нет. Стыдно. Такой стыд чувствуют сыновья, когда родители застают их за дрочкой.       — Прости. Мы не уберем это и за неделю, — виновато качнул головой Борис. Его длинные черные волосы слиплись сосульками, спекшимися, с крошащейся корочкой. Он облизнул губы, собирая часть себя. Грудь заметно вздымается, все ритмичнее, пока выравнивалось дыхание, и весь он был липким, грязным, измотанным. Тео не мог перестать смотреть.       Ему было все равно, успеют они или нет, но он узнал еще одного демона Бориса. Алкоголизм, никотиновая и наркотическая зависимости, клептомания. Оборотничество. Кажется, теперь ему, — им, — не поможет даже исповедь. Даже постриг в монахи. Смотря, как Павликовский стер с напряженного торса стекающее и щекочущее кожу пятно, Тео молился забыть эту картину. Или чтобы друг хотя бы не заметил, как вызывающе красноречиво он свел колени, закрывая ту часть себя, которая выдавала возбуждение. Его не оправдывал никакой скачок тестостерона. О таком не пишут даже в личных дневниках.       Уставший Борис поплелся в душ, шлепая босыми ступнями, продефилировал мимо и потрепав по холке метнувшегося ему под ноги Поппера. Теодор, без раздумий, продал бы свою душу, если бы эта рука коснулась его собственных волос…       Все складывалось так странно.       Когда он показал Борису картину, пресловутого и бесценного Щегла, тот забавно обнюхал ее край, улыбнувшись и вертя туда-сюда. Так играются с зеркалом школьники посреди урока, ловя солнечных зайчиков. Тео мялся, раскрасневшийся от выпитой водки, и сжимал край своей кофты, оттягивая его все сильнее.       — Что, неужели понравилось? — удивленно вскинул он брови, забывая, что после сказанного нужно прикрывать распахнутый в трепете предвкушения рот. Борис весело шлепнул его по подбородку, пристыдив, и Теодор спохватился так быстро, что аж стукает зубами, сжимая челюсти.       — Нет, — честно отозвался Павликовский, откладывая картину на подушку и садясь рядом, на прогнувшуюся под их весом кровать. Новый матрас так и не куплен, в этом навсегда запечатлены отпечатки волчьих лап. Его острая скула пристроилась на впадинке плеча Тео. — Ничего не понимаю в этом твоем искусстве. Но она очень сильно пахнет тобой, это здорово.       Тео покраснел сильнее. Борис вырвал из его пальцев измятый край одежды, потянул кофту вверх, бесцеремонно снимая ее, откидывая прочь, чтобы прильнуть к основанию шеи, где еще не зажили все следы их прошлых ночей. Чтобы добавить новые, несмотря на протесты. И нет, они не особенно пьяны, просто Декер смирился, что ему положено самому отслеживать фазы луны, и завтра он проведет ночь в одиночестве.       А сегодня Борису надо насытить себя. И потому он попытается выпить его душу.       Тео боится, что Павликовский когда-нибудь его съест, по какой-нибудь своей идиотской прихоти, но еще страшнее, если он просто исчезнет, откликнется на зов ночного светила, но оставит его в живых.