Роза за стеклом

Секундная стрелка за стеклом аккуратных золотых часов на нежном женском запястье лениво пересекает отметку двенадцати, на мгновение встречаясь с другой, и так же неторопливо ползет дальше — к замершей ровно на двух. Тридцать два шага и сорок четыре секунды — ровно столько занимает у нее путь от столика до вычурных дверей неоправданно дорогого ресторана. Алые губы кривятся в отвращении. Забегаловка. Впрочем, чего еще стоило ожидать от очередного ущербного неудачника, разоряющегося, просто взглянув на ее шею. А какими песнями разливался… Худые пальцы вылавливают из сумочки нераспечатанную пачку сигарет, шуршит полиэтилен, щелкает зажигалка. Она расслабленно выдыхает облако дыма в почти черное беззвездное небо. Стоит отойти от шумного ресторана — тишина, разбавляемая лишь цокотом тонких каблуков и проезжающими машинами, укрывает улицы плотным полотном. И почему ей не везет с мужчинами? У нее есть красота, деньги, власть в конце концов. Любой готов отдать жизнь за возможность провести с ней ночь, но… только и всего. Никаких чувств, никакой любви. Сколько ни старайся, секс в итоге все равно становится приоритетом, разрушая все, что с такой бережностью было построено до этого. Она цыкает, когда сигарета, догорев до фильтра, обжигает пальцы. Замечталась. Фильтр мигает оранжевым огоньком и исчезает под дорогой туфлей; прохладный ветер приподнимает аккуратно уложенную блондинистую шевелюру. Девушка приобнимает себя за плечи и оглядывается, подмечая выключенные, несмотря на поздний час, по всей улице фонари. Становится не по себе. Она никогда не боялась возвращаться домой глубокой ночью, но сейчас чувство необоснованной тревоги сворачивается в груди. Вокруг — пусто, однако шаг неосознанно становится шире и быстрее. — Волшебная ночь, не правда ли? Сердце пропускает удар. Действительно, черт возьми, волшебная. Не хватает очередного извращенца из-за угла, который без особых зазрений совести затащит в темный переулок. Она покрепче — не то чтобы это и правда чем-то может помочь — перехватывает ремешок сумочки, чувствуя как ногти впиваются в нежную кожу ладони, и ускоряется. До дома — рукой подать, пройди мимо, господи, пройди мимо… — Жаль беззвездная. На криво выступающем камне подворачивается нога и странный хруст холодит кровь: ломается то ли каблук, то ли кость в щиколотке, но ее бережно, как фарфоровую куклу из дорогой коллекции, подхватывают под локоть, подтягивая на себя. Спиной она ощущает чужую крепкую грудь, а из глаз брызгают слезы, вот только от боли или от ужаса, крадущего дыхание? — Не переживайте, — всхлип срывается с губ. Твою мать, твою мать, да как так?.. — Я верну на небо те звезды, что вы прячете в своих глазах. Страх парализует тело, и сил вырываться совсем не остается. Колени дрожат и подкашиваются, когда ее попытку навредить насильнику, отдавив ему ногу целым каблуком, пресекают на корню. На мгновение ветер вновь холодит вспотевшую под тонкой тканью светлой рубашки спину, и она клонится вперед, готовая сорваться с места. Этот псих не похож на обычных насильников — не тот подход — и одному богу известно, что он может с ней сделать. Она вновь задыхается и отнюдь не от слез. Жесткая леска перетягивает горло с небывалой силой, и рука сама тянется назад — разжать чужие пальцы, в которых смерть чернее ночи, — но натыкается на гладкую искусственную кожу. Нарощенными ногтями удается разве что поцарапать перчатки, не более. «Ну конечно», — проскальзывает горькая мысль, и мир меркнет перед глазами. Слезы скатываются к шее, вливаясь в кровь, толчками бьющую из разорванной глотки, как река — в океан, лишь чтобы расплыться уродливым алым цветком по белому холсту ткани. Белая ипомея теряется в спутанных, но все таких же прекрасных волосах, сиреневый иссоп находит свое место в сложенных на груди руках. На небе тускло мерцает первая за ночь звезда. Теперь и в правду волшебно.

***

— Поговорим о психических расстройствах. Аудитория одобрительно гудит, пока Акаши проходит к столу. Небрежно брошенная на лакированную поверхность папка притормаживает у самого края. Он закатывает рукава черной рубашки к локтям, открывая бледные предплечья, приваливается поясницей к столу и вскидывает бровь, требовательно окидывая взглядом аудиторию. Ему не доставляет никакой радости находиться в этом… помещении. С задних рядов слышится бессовестный влюбленный вздох, и от того чтобы не закатить глаза Сейджуро останавливает чистый профессионализм и капля здравого разума. Каждый раз одно и то же. — Ну? Преподавать — не его стихия, и никакой особой страсти к этой отрасли деятельности Акаши не питает, но одна лекция, десятки растопленных сердец — и администрация не слезает с его шеи уже вот полгода. Конечно существует возможность отказаться, однако ему неплохо доплачивают, а восхищенные взгляды чешут самолюбие не хуже раскрытого дела. Хотя некоторые минусы все же омрачают полноту картины. — Шизоаффективный психоз? — звучит ряду на третьем одновременно с взлетевшей в воздух рукой. — Также известный как шизоаффективное расстройство или атипичный вариант маниакально-депрессивного психоза, — Акаши заинтересованно кивает и, делая вид, что задумчиво потирает подбородок, лукаво улыбается в ладонь. Время поиграть. — Вы ведь в курсе, что его не рассматривают как отдельную нозологическую единицу? Предложивший тему обсуждения студент заметно теряется всего на секунду — большие карие глаза метнулись к соседу в мольбе о помощи и снова нашли алые Акаши. Сейджуро подавляет в себе заинтересованное одобрение — ни капли страха, ни того восхищения, что он привык видеть. — Однако же, особенности течения и прогноз позволяют трактовать его как оную, — взяв себя в руки, перечит юноша, искрясь самодовольством. Он не настолько уверен в том, что говорит, но сам факт перепалки раззадоривает чужое эго. — Или я не прав, Акаши-сан? Акаши склоняет голову к плечу. Интригующе. Весьма. — Обоснуйте. На пятнадцать секунд в аудитории повисает тишина: половина взглядов обращена к смельчаку, оставшаяся половина — к Акаши. Замершие в ожидании студенты, кажется, даже затаили дыхание. — Ну… — слабенькое начало. Кто вообще начинает переговоры с лучшим детективом Токио с «ну»? Никакого уважения. — Несмотря на то, что рекуррентная шизофрения занимает краевое… Телефон, что до сего момента мирно покоился поверх оставленной без внимания папки, заходится вибрацией, прерывая дебаты и заставляя Акаши чертыхнуться. А завидев имя босса на дисплее, он, в качестве бонуса, тихо ругается себе под нос. Видимо, недостаточно тихо — с передних рядов слышится смешок. Сейджуро бессовестно скидывает на беззвучный. Они сами отправили его в этот гадюшник. От того, что потерпят час, корона с головы не упадет. — Продолжайте. Студент неловко косится на телефон, мигнувший уведомлением о пропущенном вызове, потом на Акаши и обратно на телефон. На этот раз с очевидной неуверенностью приоткрывает рот, готовый продолжить мысль… чтобы снова оказаться прерванным истеричной вибрацией. — Я посреди лекции. Молись, чтобы это было чем-то важным, — телефон все-таки находит свое место у уха, пока Акаши убийственным взглядом призывает аудиторию к звенящей тишине. — Ты нужен нам в участке, — голос по другую сторону линии предельно спокойный, как и всегда. — Вроде бы я ясно выразился, — в то время как голос Акаши отдает нотками стали. Никто не имеет права отвлекать его от работы — будь то преподавание или очередное расследование. — У меня лекция, а ты не вписываешься в сегодняшнюю тему. Набери через час, будь добр. Палец замирает у красной кнопки сброса, когда, будто сквозь толщу воды, доносятся последние слова босса. Ноги сами несут его к двери, небрежный взмах рукой освобождает сегодняшних второкурсников — к их вящему разочарованию — от оставшегося часа лекции. Костяшки пальцев белеют, когда Сейджуро сжимает телефон, прежде чем закинуть оный в карман, и он спускает рукава обратно к запястьям, фиксируя манжеты серебряными запонками. — Сацуки мертва. Твою. Блять. Мать.

***

— Тело обнаружила соседка Момои-сан, возвращавшаяся домой из продуктового, и сразу же вызвала копов, ну, нас, то есть, — у самого порога намыливающегося в сторону кабинета начальства Акаши под руку перехватывает Такао и, не особо спеша, вводит в курс дела, уводя в совершенно другую сторону. — Бедная старушка, травма на всю жизнь. Жалеть свидетеля при мертвой подруге, в стиле Такао. Они с Момои вообще были странного рода парочкой: шутки, сплетни и розыгрыши входили в их еженедельную рутину. Сейджуро же, который не слишком умело сходится с людьми, с Сацуки общался довольно хорошо. С ней вообще весь участок обходился с улыбкой. Конечно, трудно устоять перед модельной красотой с буквально каждой обложки глянца. Ее смерть означает потерю для всех в этом здании. — Куда мы идем? — недовольно прерывает чужие причитания Акаши, дергая локоть из показательно слабой хватки. Такао не отпускает — то ли принципиально, то ли боится, что Акаши сбежит устраивать разбор полетов. Не то чтобы он не собирался, конечно, но не обязательно сразу сажать его на цепь. После четвертой попытки и кучи синяков на ребрах Сейджуро сдается. Детский сад. Такао говорит и говорит, словно так ему легче пережить случившееся. Акаши мог бы доказать ему, что нет, нихера не правда это. Слова отбиваются от белых стен: все признаки удушения; орудие убийства на месте преступления найдено не было; если верить быстрой оценке медиков, труп пролежал в переулке чуть больше суток. Подозреваемых пока нет. Дело поручено передать старшему детективу Акаши Сейджуро самим шефом Токийского Отделения Полиции. — Согласно всеобщему решению, — изображая официальный говор шефа Мибучи, шутливо рапортует Такао, а Акаши слушает. От порывистой наигранной интонации коллеги на языке горчит. Такао может сколько угодно строить из себя клоуна, но он не просто расстроен не меньше других, он в ужасе. Чистом первобытном ужасе от произошедшего и, видимо, успел побывать на месте преступления. Опрометчиво, глупо. Зачем? Чтобы сейчас, сцепив зубы, запирать всю боль внутри себя? Такао держится, как держит свой страх за пятью замками, а тихую клокочущую злость — за семью. Надолго ли? Акаши считает до трех и выдыхает — анализ человеческих эмоций его порядком утомляет. Разговаривать с уликами куда проще. Такао наконец затыкается и кивает в сторону. Они тормозят около приоткрытой двери комнаты отдыха и Акаши, недолго думая, заглядывает внутрь. Не будь у него настолько атрофировано чувство стыда, он определенно ощутил бы неловкость от представшей его глазам сцены. Будто подсмотрел нечто интимное, явно ему не предназначенное. Аомине Дайки, один из лучших оперативников его команды выглядит разбитым настолько, что собрать режущие стопы острые осколки уже не кажется возможным. Уткнувшись лбом в чужое плечо, Дайки не пытается скрыть свою мелко подрагивающую спину, и Акаши на мгновение — всего лишь на мнимую секунду — воспринимает это как попытку сдержать слезы; Аомине не из тех, кто свободно даст им волю, даже если причина — смерть близкой, буквально заменившей ему родню, подруги. Глубокая печаль и яркая слепая ярость смешались, взбалтывая ядовитый, эмоционально смертельный коктейль, — и пока Аомине силится вернуть сбитое дыхание в норму, утонченная ладонь на лопатках удерживает крышку шейкера закрытой. А вот у Кисе глаза на мокром месте. — Акаши-ччи… — шмыгает покрасневшим носом он, мечась отчаянным взглядом между темной макушкой возлюбленного и бесстрастным лицом старшего детектива. — Давно он так? — Как у-узнал, совсем слетел с катушек, — Кисе успокаивающе поглаживает чужое напряженное плечо, пока смуглые руки с силой сжимаются вокруг него. Рета не двигается с места, а Сейджуро раздумывает, стоит ли проинформировать блондина, что такими темпами ему, в лучшем случае, переломают ребра. — Мидорима-ччи почти подписал ему официальный запрет о появлении на месте преступления. Сейджуро мысленно кивает самому себе — чего и стоило ожидать от Шинтаро. Чистоту места преступления нарушать нельзя, а в таком состоянии Дайки может натворить что угодно. — Дело передают мне, — оперативник дергается как от мощной пощечины и поднимает полный пустой ненависти взгляд, который Акаши выдерживает с деланным безразличием. Вязкое напряжение растекается по комнате. Одна искра — и все вспыхнет. Акаши вздыхает. Ну что ты будешь с ним делать? — Даже если ты сейчас подашь заявление на перевод, рассмотрение займет слишком много времени. Даже, — на корню пересекает он открывшего было рот Аомине, — с давлением на верхушку с моей стороны. Ко всему прочему, — тон Сейджуро едва смягчается, но этого хватает, чтобы хоть немного разрядить обстановку, — эмоционально заинтересованная личность никогда не получит это дело. Дайки криво усмехается. — Иди ты нахуй, а? Акаши привычно закатывает глаза — будто ничего и не менялось. Вот только траур у всех черной кровью пущен по венам, а чужая враждебность еще не скоро рассосется — Аомине сложно поверить в то, что такому нелюдимому человеку как старший детектив Токийского Отделения Полиции Акаши Сейджуро действительно есть дело до Сацуки. Акаши на чужое мнение плевать с самого высокого небоскреба столицы: отношения у них с Дайки не ладятся с самого первого дня, переживет как-нибудь. — Не хочу прерывать вашу драматичную терапию, девочки, — подает голос за спиной Акаши Такао, пальцами бегая по экрану смартфона. — Но Шин-ч… э-э… — даже у стен есть уши, Такао, сбавь темп, — лейтенант Мидорима, — быстро исправляется он, — желает тебя видеть. — По поводу? — скорее для проформы, нежели действительно для дела, спрашивает Акаши и, не прощаясь, направляется к выходу. — Вот сам и спросишь. — Давно пятнадцать суток сидел? — в голосе детектива проскальзывает искренняя заинтересованность. Такао ненавязчивый выпад в свою сторону бессовестно игнорирует, машет рукой сладкой парочке и, не особо торопясь, следует за Сейджуро. — Эй, Акаши, — уже у самого выхода слышит тот хриплый голос. Поглаживая талию Кисе большим пальцем, Аомине напористо сверлит прямую спину старшего по званию и пару секунд медлит, не решаясь. — Пусть этот уебок получит свое. Ради Сацуки. Сейджуро на это лишь выгибает бровь, хмыкает и, оставляя комнату тонуть в тишине без ответа, закрывает за собой дверь. Зачем лишнее подтверждение тому, что уже и так предопределено? Оставляя Акаши у двери — ему действительно поручили нянькой таскаться за Сейджуро, чтобы тот не натворил дел, или у Казунари начали проявляться мазохистские наклонности и ему просто нравится проводить с ним время? — Такао прощается и, сжимая в руке нескончаемо вибрирующий айфон, убегает — работа зовет, причем, буквально. Акаши думает, что Такао нужен отпуск. Поговорить об этом с начальством и сделать доброе дело, что ли? По крайней мере, он избавится от раздражающего фактора на время расследования. Замечательная идея, если не учитывать один критический фактор — без Такао будет сложно заставить морг выполнять свои прямые обязанности, поэтому с благотворительностью Акаши решает повременить. — В чем дело? — отправляя запрос на выдачу улик и, наконец, убирая телефон куда подальше, Сейджуро проходит в светлый кабинет. Раздраженное «закрой дверь» заставляет его закатить глаза. Опять секреты. — Я в курсе, что все плохо, но настолько, чтобы приставлять ко мне надзирателя? Брось. У Мидоримы взгляд тяжелеет с каждым словом. Бесится, удовлетворенно подмечает Акаши, и для пущего эффекта вальяжно садится в кресло напротив Шинтаро и откидывается на спинку, закидывая ногу на ногу. — Иногда за тобой глаз да глаз нужен, — холодно отвечает лейтенант и, чтобы случайно не покалечить одного из лучших детективов Токио, если не всей Японии, занимает руки бумагами. — Помнишь дело с убийством бизнесмена в Синдзюку? Сейджуро цыкает, на мгновение теряя все свое самодовольство. Ему это расследование до конца жизни в упрек ставить будут. — Тебе развязали руки, и ты получил три судебных запрета на приближение в тот же, я повторюсь, в тот же день. Я не говорю уже об исках, с которыми шефу Мибучи пришлось разбираться. — Разве за раскрытие дела не должны поощрять? — выгибает алую бровь Акаши, чувствуя зарождающиеся отголоски обиды. Если бы не он, убийца до сих пор разделывал второсортных бизнесменов, а полиция огребала от высших инстанций. — За раскрытие — да, — кивает Мидорима, — но не за Эйфелеву башню административных штрафов. Не в этом суть, — видя, как белеют костяшки впившихся в подлокотники тонких пальцев, лейтенант тормозит назревающий — плавали, знаем — скандал у точки невозврата. — Скажи спасибо, что это только Такао, — Акаши фыркает. Только? Интересно какие тогда вообще были варианты. Пока Мидорима разглагольствует, Сейджуро скучающе подпирает подбородок ладонью и не находит ничего занятнее, кроме как уставиться на лейтенанта немигающим взглядом. И мерзко ухмыльнуться. Да неужели? — Ты собирался сделать ему предложение? — бестактно обрывает чужую речь Акаши, и от замершего с открытым ртом Мидоримы его самолюбие довольно урчит. — Боже, на глазах у всего участка? — а легкий румянец на скулах обычно сдержанного Шинтаро приводит его просто в восторг. Наугад выпустить стрелу и попасть даже не в десятку, а целую сотню! — Не хочу даже спрашивать, как ты узнал, — бубнит тот и вздыхает, вкладывая, по мнению Акаши, слишком много эмоций в простой процесс газообмена. — Собирался, — подтверждает он, и Сейджуро ожидает противопоставления, — но в свете последних событий, не думаю, что это будет «да». Изменившийся взгляд Сейджуро сейчас прочитает и ребенок — настолько ярко выражено, красноречиво и даже с матами, для более красочной экспрессии эмоций, в нем написано его скромное мнение о чужой тупости. Вау. — Что? — возмущенно спрашивает Мидорима, на что Акаши только качает головой. Лейтенант чуть подрагивающими пальцами поправляет на переносице очки. — Он сейчас слишком расстроен. Момои-сан была его близкой подругой, ты не знаешь, как сильно он хотел, чтобы она стала свидетельницей на нашей свадьбе. Считаешь, будет уместно говорить об этом, когда внизу в холодильнике лежит ее труп? Психологическое образование, видимо, автоматически превращает тебя в сосуд для чужих эмоций, иначе Акаши такую откровенность объяснить не может. Несмотря на его неприятную ауру, окружающие довольно часто не против излить ему душу, чего, правда, нельзя сказать о преступниках. Те обычно бессовестно лгут ему в лицо, но Акаши как-нибудь доберется и до этого своего таланта. — Считаешь, Сацуки одобрила бы то, что ты отступил в последний момент только из-за ее смерти? — Сейджуро такая глупость поражает и восхищает одновременно. — Считаешь, Казунари действительно тебе откажет, когда он ждал этого пять лет? — Хватит, — Мидорима устало потирает глаза. — Я позвал тебя сюда не для того, чтобы обсудить мои решения относительно моей личной жизни. Черт. А Акаши так надеялся избежать этого разговора. — Мы это уже проходили, ты не можешь записать свою речь на диктофон и высылать мне ее по мессенджеру? — Ему эти беседы напоминали обязательный инструктаж, что родители проводят с подростками о сексе — двум сторонам одинаково неловко и не хочется здесь находиться, но куда проще перетерпеть, нежели что-либо пытаться доказать, чтобы предотвратить этот кошмар. Акаши легко мог бы встать и покинуть кабинет, но это означало подставить Мидориму, чего ему делать определенно не хочется. Так Шинтаро хотя бы снимает с себя ответственность на случай, если старший детектив все же что-то натворит, и к шефу на ковер отправится провинившийся. Видя серьезно настроенного лейтенанта, Акаши вздыхает, пониже съезжает в кресле и коротко взмахивает рукой. Ничего не поделаешь. — Как тебе известно, Момои Сацуки была публичной личностью, — начинает тот, и Сейджуро уже тошно. — Мы держим случившееся в строгой секретности, но пресса есть пресса — совсем скоро они пронюхают, и проблем мы не оберемся. Действовать нужно осторожно, быстро, точно. Максимально осторожно. Нам не нужна огласка раньше времени, а новость о том, что по городу безнаказанным бродит убийца известной модели в состоянии посеять хаос среди общественности настолько, что вести дело станет невозможным. Ты, как никто, с этим знаком, — Акаши кривится и с неохотой кивает — если бы чертовы журналюги не совали свои носы куда не просят, дышать было бы проще всем. — Что по срокам? — Неделя — не больше. У Акаши одержимо загораются глаза: работа под давлением — что может быть хуже? Но для него это сродни хорошей дозы спустя месячного перерыва, а в качестве бонуса — целая неделя без ненавистного преподавания. — Работаешь один, — тем временем продолжает Мидорима, и Акаши мельком успевает заметить насколько ему не нравится эта мысль. — По приказу сверху, — добавляет он. Лео знает, что напарники тормозят гениальный мозг ценного сотрудника, а дело с подобными дедлайнами требует предельной концентрации. — Но, Акаши, хоть один штраф придет мне на стол… — угрожающе обрывает предложение Шинтаро, а Сейджуро усмехается. — Боюсь-боюсь, — и поднимается на ноги, придирчиво оглаживая рубашку. — Это все? — Иди уже, — вяло отмахивается от него Мидорима. Еще немного — и Акаши от скуки полез бы на стены. Сейджуро удерживает себя от реверанса, ограничиваясь издевательским поклоном и, уже взявшись за ручку двери, всего на мгновение останавливается: — Знаешь что, Шинтаро? — и, убедившись, что привлек чужое внимание, улыбается одними уголками губ. — Просто отдай ему это чертово кольцо. И, довольный собой, как задравший ягненка представитель кошачьих, выскакивает из кабинета прежде, чем Мидорима успевает схватиться за что-то тяжелое.