Machinery of the past (Механизм прошлого)

Ветер шевелит прозрачную газовую ткань занавесей на высоких сводчатых окнах. Меня окружают прохладные белые каменные стены. Пламя в железных пиалах, повинуясь моей воле, послушно пляшет, складываясь в фигуры зверей. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, стараясь дотянуться и охватить сознанием весь мир. Восприятие меняется. Я слышу, как по ту сторону больших залов Seleya парят величественные ширококрылые haurok. Они несут на спинах сородичей, роняя свои лёгкие тени на улицы ШариКар. [Seleya — название дворца-храма на T'Khut haurok — птицы, похожие на соколов. Вырастают до 4-5 метров. Используются как ездовые животные.] — Попробуй теперь написать слова, — звучит рядом тихий голос. Поворачиваюсь и смотрю на улыбающуюся ko-mekh. Она подошла неслышно, словно плыла по воздуху. Впрочем, почему «словно»? Ko-mekh — наша Te'kru, и сильнейшая из Rihannsu. Она — звезда, подаренная нам мудрой Ny'one — чуткая и строгая хранительница нашей расы. [ko-mekh — мама Te'kru — правитель / правительница Ny'one — богиня земли и жизни, сердце планеты, жена бога воздуха] Её воле подвластен ветер, огонь ластится к рукам, словно слепой котёнок, вода держит её, будто она ничего не весит. В детстве я был уверен, стоит ей пожелать и горы расступятся, уступив дорогу. Сейчас мне известно точно. На Ko-mekh сегодня белое платье с воротом-стойкой, похожее на тонкую паутину. По подолу зелёные витки узора. В косах ленты и блестящие заколки. Милосердный обычай диктует ей скрываться в стенах Seleya, иначе каждый из Rihannsu в полной мере ощутил бы своё несовершенство. В день, когда она приняла эту ношу из рук sa-mekh-il, разум её оказался связан со всеми и каждым обитателем нашего города. Нет для Ko-mekh закрытых сознаний; всё они текут рекой сквозь её разум, но ни одно не задевает чувств. Мать — sim’re, только так можно выдержать весь этот поток чужих мыслей. С мастерством этим она обрела долголетие, ибо разум и только разум диктует миру волю, меняя его. [sa-mekh-il — дедушка sim’re — мастер ментальных техник] Ko-mekh красива. Ей уже больше трёх тысяч лет, но выглядит она молодо, словно юная дева. Редко, очень редко Ko-mekh покидает дворец и ступает по улицам. Ищет ли она чужого тепла, способного удовлетворить голод тела, или просто ей любопытно, не знаю. Я — итог одной из таких прогулок. Но я не обычный. Сын простого воина, я тоже смогу в будущем достичь высот, подобных Ko-mekh. Мать так сказала, а она ни разу ещё не ошиблась. Я теперь тоже Te'kru, вернее, Rea — так она решила. Я ещё слишком молод, мне ещё не вручал никто нитей чужих сознаний, но все вокруг уже знают — когда-нибудь, когда мать уйдёт, я займу её место. [Rea — принц / наследник Te'kru — правитель / правительница] А ведь проведя ночь с sa-mekh и обнаружив, что ждёт ребёнка, ko-mekh хотела отдать меня ему. Я сам не помню, но в детстве история о том, как я, лёжа в колыбели, поднял ветер, бросив вазу под ноги отцу, стоило тому подойти, была моей любимой. Мать так и назвала меня: S’ura-laun Varu. Сунвар — дикий ветер. [sa-mekh — отец] Ko-mekh говорит со мной редко. У матери много дел. На её плечах забота о городе и сотнях сородичей. Один только раз, когда мне было восемь, я увидел, как внешне спокойная, отпустив очередного просителя, мать плачет. Я попробовал возмутиться: это ведь чужак, он не нашей семьи. Зачем принимать его проблемы так близко к сердцу. Она тогда улыбнулась и опустила голову. — Когда-нибудь, мой маленький kuvor, ты поймёшь: для Te'kru нет своих и сторонних. Все сородичи — мои дети. Каждого чувствую, как себя. Они идут ко мне, ища поддержки, и когда им нужна помощь, я не смею отказать. [kuvor — ветер] — А… А если потребуется отдать жизнь? — Если так будет нужно. — Но… ты не боишься? — Боюсь. Te'kru может бояться, но страх не должен затмевать способность действовать. — Но тебе ведь больно! — Если не я, то кто же? Молчу. Ответа на этот вопрос я не знаю. Вижу, как мать хмурится, на её лицо тенью ложится печаль. Мне то совсем не нравится. За дверьми раздаётся шорох. Снова просители. Не сейчас. Матери не до них! Подбегаю к двери и кладу руку на ручку. Она стремительно остывает, и мои уши дёргаются. Я слышу, как удивлённо ойкает кто-то из служанок, решивших коснуться железа. Ko-mehk смеётся и грозит мне пальцем. Нельзя так бездумно использовать силу. Мне всё равно, главное, от моей проделки она повеселела. То было годы назад. Теперь я уже почти совсем взрослый… Сосредотачиваюсь и делаю как велено. Ko-mehk улыбается, читая повисшие в воздухе пытающие строки:

…Сменяют под солнцем друг друга рассвет и падение; Сто превращений мира и все они быстротечны…

— Ты становишься всё сильнее день ото дня, Сунвар, — голос матери мягок и нежен, и чувствую, как горда она мной, стремящимся к высотам. — Уже скоро сможешь пройти первый обряд. Киваю головой: скорее бы. Тогда я смогу помогать Матери, смогу дать ей отдых. Вспышка и на грани разума звенит неосознанное чувство тревоги. Слишком многих в городе взволновало что-то. Это передалось Матери, а через неё мне. Выглядываю из окна и в миг забываю о будущих, ещё только возможных заботах. — Ko-mekh, смотри! Звезда упала! Как думаешь, если коснуться её, она расскажет, что там, за гранью Неба? — вскрикиваю я; меня переполняет счастливое предвкушение нового. Мать улыбается и качает головой. — Ты ещё такой ребёнок, мой маленький ветер. — Можно? — я в нетерпении приплясываю на месте, светлая вспышка стремительно мчится к земле. Если я правильно вижу, а я вижу верно, она вот-то упадёт в Шепчущей Роще. Ko-mekh понимает без слов. Она кивает, и я срываюсь с места, перепрыгивая высокий бортик. Ветер подхватывает меня, и я мягко приземляюсь на землю. В голове раздаётся серебристый смех матери. Перед глазами возникает картинка: она строго грозит мне пальцем. Да, Ko-mekh, помню! Я Rea, и должен быть остальным достойным примером. Срываюсь с места и бегу, не разбирая дороги. Улицы города сливаются в пёструю ленту. Ворота, воины, не успевшие даже поклониться. В след мне несётся крик стражей. — Нам стоит пойти за вами, Rea? — Не нужно! В отдалении слышу грохот. Ну вот, я опоздал, и не увижу, как звезда упала на землю. Впрочем, почти тотчас моя досада исчезает. Зато я буду первым, кто к звезде прикоснётся!

`````````````

Ступаю под своды Рощи. Деревья в ней так высоки, что закрывают небо. Поднимаю голову — изумрудная высь крон переливается дивными орнаментами; гибкие ветви вьются надо мной, как сотни нитей в тканом гобелене. Через голую кожу босых ступней чувствую, как деревья возмущены вмешательством в их умиротворённую жизнь. Пригибаюсь и пробираюсь под массивными корнями. Звезда упала чуть дальше, севернее. Птицы недовольно кричат. Странно… Так ведь бывает, когда в лес приходят опасные звери. Звёзды — вечные странники. Разве звезда может нести угрозу? Иду вперёд и морщусь от запаха гари. Я уже не так уверен в том, стоит ли мне тревожить покой Kahs'khiori. [kahs'khiori — упавшая звезда] Под ноги всё чаще попадаются обломки веток. Деревья вокруг в хаосе. На траве большое выжженное пятно. Кое-где ещё вьются язычки пламени. Послушные моей воле они тотчас гаснут. Касаюсь почерневшей коры дерева. Да, нашим целителям предстоит много работы. Не дело это — оставлять в таком виде лес, который нас кормит. Стою и раздумываю. Наконец, любопытство берёт верх, и я выхожу на поляну, где явно чувствуется чужое присутствие. Но… Передо мной отнюдь не звезда. На поляне раскинула крылья странная железная мёртвая птица, а рядом с ней, у вспоротого брюха, лежит израненное удивительное существо. Я точно уверен, что такие не ходят по нашим землям. Оно что же, сражалось с птицей и упало с неба? Подхожу ближе. Фиолетово-чёрная густая кровь пачкает и холодит ноги. Существо намного крупнее меня. Оно взрослое и явно сильно. Оно похоже на персонажа из старых сказок. Одежда на нём странна. Она блестит как металл, сковывает его от шеи до пят серебристой плёнкой. От большого тела исходит мягкое тепло. Гладкая кожа, покрытая едва заметными чешуйками — насыщенно-серого цвета. Изящные гибкие руки. Мощная шея, лицо, похожее на наши, но тоже с узором. Строгий, как будто выточенный из камня нос. Высокий лоб, от висков расходятся в стороны и вверх два стреловидных длинных рога. Причудливая причёска: короткие жёсткие волосы тянутся вверх, и качаются в воздухе, будто травинки, которых коснулся ветер. Чувственные бледно-алые губы. Его большие глаза раскрываются, когда под моей ногой шелестит мох. Поражённо замираю. Ещё ни у кого, никогда не видел я глаз сиренево-чёрного цвета. Кто же это такой? Подхожу ближе. Он издаёт глухое рычание, скалит острые игловидные зубы, пытается перехватить мою руку. Глупый. В таком состоянии он мне совсем не противник. Касаюсь ладонью кожи. Пытаюсь понять его чувства и прочитать мысли. Эти мысли, превращаясь в объёмные изображения, прерывистым ручейком льются в меня. Вот он стоит в комнате, а на постели мёртвое тело пожилого мужчины. Вот второй, молодой, входит в помещение и бросается на него. Вот он бежит, а в глазах мутится. Порез на плече и груди жжёт калёным тавром. Странная птица с железными крыльями уносит его в рыжее небо… Чужое небо. Не наше. И птица, выходит, не враг, как я сначала подумал, а союзник? И всё. Дальше барьер, через который мне никак не пробиться, если только не хочу причинить и без того израненному телу боль. Незнакомец снова рычит. Что-то бормочет. Его речь до забавного странная, похожая на треск поленьев в кострище. Он опять пытается перехватить мои руки. Нет, так мы с места не сдвинемся. Он просто истечёт кровью, если продолжит упорствовать. Осторожно тяну на себя тонкую ниточку, которая отвечает за знание. Счастье, что она не прячется, как прочие воспоминания, за тем барьером. — Я не враг тебе, — говорю я; слова выходят корявыми, неумелыми, но он всё-таки понимает. Фиолетовые глаза растерянно расширяются, белые змеиные зрачки бегают из стороны в сторону, он ищет что-то на моём лице. — Я хочу помочь, — продолжаю я и снова касаюсь чешуек кожи. — Не мешай. Иначе может быть больно. Он не понимает, но, видимо, слишком ослаб от потери крови и не находит сил сопротивляться. Вот и хорошо. Под моими руками рваные раны затягиваются, выплёскивая из себя порченую отравой кровь. Он недоверчиво изумлённо смотрит. Ещё пару минут назад он умирал, а теперь вновь бодр и полон сил. Ловлю на себе его непонимающий взгляд. Он что же, считал, что я его добью, так, что ли? По глазам понимаю — так и считал. Вечность Великая, ну что за дикость! Касаюсь рукой своей груди. Даже самый необразованный варвар должен понять этот жест. — Я — Сунвар. — Сунвар, — густым, как рёв ле-матьи, голосом рокочет в ответ чужак, словно пробуя имя на вкус. Киваю: — А ты? Он старается повторить мой жест. — Цеден! От того, с какой серьёзностью это сказано, начинаю смеяться. Рогатый мужчина возмущённо смотрит на меня. Мотаю головой и поднимаю руки. Глаза его сверкают. Я не хотел обидеть. — Прости, — спешу извиниться. — Тс-сэ-дэн? Он хмурится, глядя на то, как я сражаюсь с непривычным звучанием. — Це…ден, — повторяет он медленнее. — Цеден, — повторяю наконец, и он кивает; устраивается удобнее и опирается на ствол дерева. — Откуда ты? — Как ты узнал мой язык? Наши вопросы сливаются в один. Мы озадаченно смотрим друг на друга.

`````````````

Цеден — странный чужак, и говорит чудные вещи. Он прилетел, хотя скорее упал, с далёкой звезды, имя которой Цефея. Её с наших небес не видно… Заворожённо слушаю. Я хочу знать больше, много больше. Хочу узнать всё! Он вдруг замолкает. Чувствую, как тяжёлые мысли бродят в его голове. Что же, пусть думает, раз ему нужно. Я получаю возможность подняться и подойти к поверженной птице. Седока-то я вылечил, а о ней позабыл. Непорядок. Касаюсь ладонью холодного бока и тотчас отдёргиваю руку. Птица мертва. В железном теле я не чувствую биения жизни или искры сознания, о чём с сожалением и сообщаю. Цеден непонимающе смотрит, когда я виновато склоняю голову, а потом начинает смеяться. Он бурно жестикулирует и пытается объяснить, что вот это, крылатое, под названием челнок, что-то вроде повозок. Неуверенно киваю. Если это повозка, тогда где тот зверь, что тянет её по небу? — Ещё раз. Оно не живое! — усмехаясь, он меня поправляет нарочито назидательным тоном, затем поднимается и, подойдя ближе, касается брюха. Не там, где я. Чуть левее, но брюхо вдруг раскрывается шире. Цеден манит меня за собой, и я восторженно охаю, когда оказываюсь внутри. Все пространство заполнено странными стенами и столами, на которых искрится гравировка и странная лепнина. — Не гравировка и не лепнина! — фыркает Цеден. — Это кнопки и панели. С их помощью кораблём можно управлять, понимаешь? Как вожжи… …Наверное, понимаю. Кусочки считанной памяти подсказывают, что такое эти странные «кнопки» и как с их помощью можно поднять птицу в воздух. Но… Эта птица больна, да? Она же упала… Цеден вздыхает и тяжело качает головой. Я опять что-то не то сказал? Снова приношу свои извинения. Увы, мы разных народов, а считанный язык — не гарантия понимания культуры… Как объяснить, что я не хотел обидеть? Он машет рукой, мол, бывает… не поняли. Потом разберёмся. Соглашаюсь, и он продолжает рассказывать и показывать, наблюдая за тем, как я с восторгом, словно ребёнок, спешу коснуться всего руками. Будто заразившись моим восхищением, он и сам на глазах оживает, и плечи его распрямляются. Уже когда уставший Khosaar уступает место на небосводе двум лунам, понимаю, насколько же мы заболтались. Ох, как неловко. Где же мои манеры?! Раненный странник должно быть невероятно устал, а я… Ох, позор мне! Бедная ko-mekh! Совсем не так она воспитывала сына! Поспешно зову его за собой. — Тебе понравится ШариКар!

`````````````

К моему изумлению, мужчина отказывается отправиться со мной в город. Отговаривается тем, что хочет побыть в одиночестве. Не смею настаивать. Возможно, утром он изменит мнение. Ko-mekh и главы кланов с удивлением слушают мою историю. Мать хмурится, вглядываясь в воспоминания. Что это с ней? Мать молчит, не спеша объяснить вслух. По связи чувствую, она недовольна тем, что на нашей территории кто-то чужой, непонятный, но и возражать не будет, если я поступлю как задумал. Действительно… Я ведь уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения…

`````````````

Когда я поутру возвращаюсь к месту падения звезды, поляна кажется пустой. Следы крови исчезли. Нет и железной птицы. Только деревья всё ещё переломаны, и… да, я явственно ощущаю неподалёку чужое присутствие. — Sa-ri? — окликаю и неуверенно переступаю с ноги на ногу. [sa-ri — гость (мой гость)] Голос Цедена раздаётся из ниоткуда. — Сунвар? Моргаю, и в воздухе словно распахивается узорчатый занавес. Птица снова появляется на прежнем месте. Усилием воли принимаю решение ничему не удивляться. В конце концов, Rihannsu умеют многое. Логично предположить, что Цеден и его народ тоже обладают какими-нибудь способностями. Интересно, если спрошу, он расскажет? — Я принёс тебе поесть, — сообщаю, снимая с плеча перевязь, и осторожно расставляю на траве горшки и кринки. — Надеюсь, тебе понравится хоть что-нибудь из нашей пищи… Фиолетовые глаза заинтересованно сверкают, когда мужчина принюхивается, подаваясь вперёд.

`````````````

Дни идут мерной чередой, и вот уже за жарким летом приходит прохладная осень. Она окрашивает листья Шепчущей Рощи и сады ШариКара в лиловый и алый. Большую часть времени я по-прежнему провожу в городе. Мать говорит, что тому, кто в будущем станет Te'kru, нужно знать, чем живёт и дышат его sular-ves. Потому я гуляю по оживлённым улицам, отвечаю на вопросы жителей… исподтишка помогаю детям поднимать в воздух небольшие бумажные цветочки. Дети разворачиваются в мою сторону, и я поспешно делаю вид, что занят разглядыванием красивых глиняных ваз в лавке торговца. Маленьким kan пока не хватает сил, но вера в себя важна. Я подбросил одну фигурку, и смотри-ка, малыш, решивший, что это его рук дело, спокойно держит все остальные сам. [sular-ves — подданные; подопечные] Торговец уважительно кланяется, интересуясь, нравится ли мне что из товара. Заверяю его, что вазы чудесны, но сегодня я пришёл на рынок не за покупками. Скоро, уже скоро минует полдень, и я смогу снова пойти в лес к Цедену. Отнесу ему еду, хотя он и говорит, что это необязательно, и что его «челнок» может создать пишу, я морщусь. Пищу, как же. Он как-то дал мне попробовать это. Плевался я долго; даже камень, на вкус и тот приятнее… и наверняка в разы полезнее! Может, затем мне снова удастся увлечь его в город? Он был в ШариКаре всего пару раз, издалека видел Мать, раскланялся с советниками, но и только. Больше он приходить наотрез отказался. Даже жил в своём корабле, не пожелав поселиться с нами в Seleya или в доме в городе. Почему он моего народа дичится? Загадка, а Цеден отказывается объяснять… Вздыхаю, прекрасно понимая, что вряд ли сумею уговорить цефеанца. Что же, значит, просто буду сидеть и смотреть, как он чинит свою повозку, и слушать истории о далёких мирах. Взамен стану рассказывать ему о жизни Rihannsu. На душе цветёт сожаление. Цеден хочет во что бы то ни стало вернуться домой на Цефею. Те картины, которые я видел в его сознании… Цеден, как и я — наследник и будущий правитель. Его брат Цален посчитал себя более достойным. Но только вместо того, чтобы вызвать, как все здравомыслящие существа, Цедена на поединок и выяснить, кто из них лучше, Цален почему-то отравил их отца, а моего знакомого… друга попытался убить подло, в спину, отравленным кинжалом. Великая вечность, как же странно порой текут чужие мысли. Rihannsu никогда подобного и в голову не пришло бы! D'Alik'tal — поединок чести — намного надёжнее и вернее. Задаю вопрос и в ответ получаю хмурый взгляд и пояснение, что Цален всегда был себе на уме, и что Цеден не раз предлагал отослать его как можно дальше, но отец не послушал. А теперь… кто знает, что безумец сотворит с народом Цефеи, пока он, Цеден прозябает тут! Цефеанец опускает голову, а руки сжимают какой-то… провод… с такой силой, что железо трещит. Стремлюсь поддержать и касаюсь тёплого плеча, аккурат между лопаток, передавая свою уверенность в том, что всё у него получится, что он вернёт себе то, что его по праву, и покарает убийцу отца. Он непременно станет самым мудрым из всех правителей. Цеден глубоко вздыхает, прижимаясь рогатым лбом к боку своей повозки. — Спасибо… — отзывается он, и чудится мне в этом рокочущем голосе не только благодарность. — Пожалуйста, — киваю. Тонкая ниточка, что я перебросил меж нами (Цеден мой гость, и мне следить за его благополучием) тихонько дрожит.

`````````````

Запах прелых листьев мешается с пряным ароматом ягодного настоя, лёгкая нить беседы вьётся веретеном, сплетая полотно приятного вечера. Делюсь впечатлениями, изливая на мать бурю своих восторгов. Ko-mekh больше слушает, нежели говорит, изредка вставляя вопрос или фразу. Только по под самый конец ужина она замечает: — Если ты не хочешь, чтобы чужака назвали твоим любовником, помни о том, что говоришь и как держишься на людях, сын мой, — советует. — Моё предупреждение не запоздало? Удивляюсь. Что же, значит, уже обсуждают. И раз Мать решилась вмешаться, то весьма бурно. Ещё бы, такие новости, а всё из-за моего вмешательства мимо общественности. Общественности закономерно обидно, и те негодуют… — Нет, — оценив своевременность, уверяю я, — в городе, если он туда все же ходит, мы держимся порознь и не демонстрируем ни приязни, ни отвращения. Мать кивает. Благоразумие — вот ключ к размеренной и спокойной жизни. Незачем смущать чужие умы своей жизнью. В этом вопросе мы друг с другом как никогда согласны.

`````````````

— Если что-то вот-вот упадёт да разобьётся, значит оно стояло на зыбкой поверхности, Цеден. Мужчина разъярённо рычит, глядя на то, как ожившие было двигатели снова потухают с надсадным чихом. — …Ну скажи, что не так? Может, я смогу помочь? — предлагаю, и цефеанец раздражённо дёргает плечом и взъерошивает короткие волосы. — Да куда уж тебе, — бурчит он, а мне становится обидно. Он так почти каждый раз отвечает! — Если я впервые вижу твои приборы, вовсе не значит, что я обделён разумом! Разворачиваюсь и вспрыгиваю на большую ветвь. Чувствую, как к горлу подкатывает комок ярости. Срываюсь с места и бегу прочь. И чего он себе возомнил?! Видеть его не хочу, а не то совершу что-нибудь непоправимое! Снизу слышу возглас, но не собираюсь останавливаться. Минут через десять неспешного бега меня начинает отпускать. Что это я, в самом деле? Цеден явно расстроен, да и беспокоится не о себе. Где-то там далеко, на другой планете, от тирании брата отцеубийцы возможно гибнут его люди, а я… Тоже мне, нашёл время показывать норов. Стыд и позор, Сунвар! Останавливаюсь и вспоминаю, что, вроде как, первые пару минут до того, как взобрался по веткам выше, слышал за спиной шорох. Он что же, пошёл за мной? По неизвестной ему территории? По нашим верхним тропам?! Мчусь обратно вдвое стремительнее, чем нёсся прочь. Поляна у челнока предсказуемо пуста. Ниточка уз в полном порядке. Значит и Цеден жив и здоров. Куда только вот пошёл? Увы нынешний уровень связи не позволяет отследить цефеанца. Внимательно, как учили наставники, оглядываюсь. Вот отпечаток тяжёлой ноги с тремя клиновидными пальцами, вот сломанная ветка кустарника, обрывок одежды. След чёткий и ведёт на север. Действительно, сначала я направлялся туда, но потом свернул, а вот Цеден — нет. Сверху доносится недовольный клёкот, а чуть поодаль — грозное рычание. Прыжком перемахиваю с ветки на ветку и подбираюсь ближе. Да уж, Цеден оказался совсем не в завидном положении. Цефеанец сидит, прижавшись спиной к камню; над ним нависла огромная ле-матья. Присматриваюсь. Самка. Она защищает котят. Цеден по неразумию забрёл к самой границе её логова, и мать семейства вышла ему навстречу, отваживать незваного гостя. Вздыхаю. И это меня он считает неразумным? А сам-то? Неужели не видел, куда шёл? Спешу спрыгнуть на землю, ведь ле-матья уже занесла над Цеденом лапу. — S-sa---h-heee, — скалюсь я, заставляя огонь, что бушует внутри, показаться под кожей. Нужно только закрыть глаза и представить, как кровь, бегущая по венам, вспыхивает мягким золотистым свечением. Видел сам не раз, как Мать и некоторые наши воины проделывают этот трюк. Красивое зрелище, на первый взгляд — безопасное, а на второй… Зрелище завораживает, сбивает с толку. Заворожённый им едва ли найдёт в себе силы напасть. Ле-матья рычит и смотрит мне в глаза. Касаюсь разума дикой кошки: «Я не трону. Дай мне забрать друга, и мы уйдём». Подкрепляю мысль волной спокойствия и уверенности. Ле-матья замирает, а затем разворачивается и трусит прочь. — С-сунвар? — голос мужчины дрожит. — Спасибо! Если бы не ты, то эта тварь убила бы меня. — Не благодари, — качаю головой. — И не называй её тварью. Ле-матья просто защищала свой дом и котят, не более. Иду в сторону кромки поляны. Сзади слышится треск. Да уж, Цеден совершенно не умеет ходить бесшумно. — Угу… Слушай, я не хотел обидеть… — начинает он, и я машу рукой. — Пустое. Нельзя обидеть ненамеренными действиями. — Это ты так считаешь? — Так считают все Rihannsu, — смеюсь и слышу за спиной его рассеянное бормотание. Мы неспешно обходим скопление высоких кустарников, чьи листья уже начинают едва заметно мерцать в подступающих сумерках. С наступлением ночи, под светом Natara и Akraana, Роща наполнится мягким синеватым и изумрудным сиянием. Ko-mekh говорила, что что так светится кровь растений, а Цеден, впервые увидев это, произнёс непонятное слово «пигмент». На деле оказалось, что они говорят об одном и том же. Чуднò. Наши народы похожи и непохожи одновременно. [Natara – жена бога огня, богиня воды и покоя. (Так называется первая из двух лун T'Khut) Akraana – сестра бога огня и богиня очага. (Так называется вторая из двух лун T'Khut)] — Слушай… а куда мы идём? — раздаётся спустя пару минут растерянный вопрос. Замираю и оборачиваюсь. — В каком смысле? — Ну, — он растерянно чешет рог и кивает под ноги. Понимаю, что, задумавшись, привычно начал подниматься по корням на верхние тропы, а Цеден последовал за мной. Хм, мда… С тревогой наблюдаю, как цефеанец с трудом балансирует на широкой ветке. Ещё бы, он же в жёстком… в жёстких… том, что называет «ботинки». Они сжимают ногу и не дают стопе стоять ровно. Иное дело наши сандалии, на тонкой волокнистой подошве! В них не ускользишь вниз, даже если захочешь. Впрочем, и их носят у нас только дети, кто ещё не умеет следить, куда наступает. Положение Цедена становится совсем плачевным. — Осторожно! — спешу подскочить ближе и ухватить тяжёлое (а ведь я не слабый) тело за локоть. — Гм… Спасибо, — он восстанавливает равновесие и снова смотрит на меня. — Так, а всё-таки. Куда мы идём? Не понимаю. — К твоей птице. А что? Нужно куда-то в другое место? — Нет… — Цеден недоумённо моргает. — Но… челнок ведь в той стороне! — заявляет он и уверенно указывает в прямо противоположную. Настаёт мой черёд непонимающе моргать. Секунду спустя я понимаю. Он что, заблудился? Вот так вот? В лесу? Где буквально каждое дерево готово указать верный путь?! Мысль меня поражает. Бывает же… — Да нет, нам туда, — киваю. Цефеанец нисколько не убеждён. — Можешь остаться здесь, если хочешь, — предлагаю, и он возмущённо фыркает. Но хоть послушно ступает следом, и на том спасибо. Через четверть часа Цеден удивлённо обозревает поляну и свою повозку. Смеюсь, понимая, что до последнего он не верил, что я знаю путь. Нет, Великая Вечность! Как? Как, скажите на милость, такое разумное существо может быть настолько глупым? Придя в себя, Цеден снова возвращается к ремонту, попутно все же рассказывая причину своего недовольства. — Повреждения я залатал, но на вашей планете нет радана. — Нет чего? Цеден хмыкает. — Радан, это камень. Мы его кладём в двигатели. От его излучения… э-э-э… силы, наши корабли поднимаются в воздух и путешествуют между планетами. Пожимаю плечами — и стоило из-за этого так злиться? — А заменить ничем нельзя? — рискую спросить, опасаясь снова вызвать его недовольство. — Хах! Не считай меня дураком! — предсказуемо взрывается он. — Если бы можно было, то давно бы уже так сделал! — Не считаю. Но всё-таки объясни, пожалуйста. — Ты не отстанешь? Качаю головой и упрямо смотрю на него. Цеден кривится и с искренней досадой бросает:  — Как с тобой сложно! Ну смотри. Он заставляет меня обойти его птицу с боку и, нажав что-то на брюхе, заставляет одну из панелей уехать в сторону. Там, в чём-то похожем на лапки железного паука, в углублении, покоится растрескавшийся розоватый кристалл. Небольшой, всего-то с ладонь длиной и примерно два пальца в диаметре. И вот эта кроха заставляет его чудесную птицу парить в небесах?! — Вот, — бросает он. — Это радан. От резкого приземления мой кристалл треснул. Его хватает чтобы завести двигатель, реплицировать… создать пищу и инструменты, залатать дыры в обшивке, но перелёт с таким — самоубийство. — Такой крохотный… — озадаченно мотаю головой; от несоответствия задач и форм голова идёт кругом. — Не смотри на размер. Главное свойство этого камешка — способность выдерживать воздействие высоких температур и электромагнитного излучения. Гм… Он как бы это… отражает всё направленное на него обратно и преумножает… Наверное… Я не спец объяснять теорию астрофизики. — Астро… физи-ки? — Не вникай, — бурчит он и, наткнувшись на мой укоризненный взгляд, поясняет. — Это учение о том, как устроена вселенная. Киваю, принимая к сведению. Смешные какие. Изучают вселенную. Интересно, сказать ему или нет, что вселенная всё время меняется, и что их усилия объять необъятное тщетны? С трудом давлю смешок и внимательно присматриваюсь. Нет, Цеден моего веселья не заметил. Мужчина тем временем вынимает кристалл из углубления и протягивает мне. С благоговением принимаю прохладный камешек в сложенные в горсть ладони. Касаюсь силой и прислушиваюсь к отклику. Да. Действительно, кристалл хоть и кажется на первый взгляд цельным, покрыт сетью мелких трещин. Ни один наш ювелир не возьмётся исправить. С сожалением сообщаю свой вывод Цедену, и тот удручённо кивает. Чего-то другого он и не ожидал, а зря. — В каком смысле, зря? — не понимает он. Возвращаю кристалл ему и осторожно вынимаю из складок просторной рубахи свой кулон с камнем jasif — символ vin-tor, взросления, и заслужить его может далеко не каждый Rihannsu. Только те, кто достиг первой ступени мастерства разума, получают такой. До того — это просто опасно, в первую очередь для самого Rihannsu. Подчиняясь моей воле, цепочка распадается на звенья, позволяя кулону соскользнуть с шеи, и я осторожно вкладываю зелёный кристалл на место розового собрата. Он много меньше и просто тонет в том углублении. Получится? Или нет? Но попытаться-то стоит, да? Касаюсь рукой там же, где до того касался цефеанец, и железные паучьи лапки приходят в движение. К полному удивлению Цедена его повозка издаёт тонкий высокий звук, и по её жилам начинает струиться сила. — Как это? — говорит он, заворожённо глядя на это. Пожимаю плечами. — Это jasif — наш самый сильный камень. Ему не страшен огонь и холод. И он отражает нашу силу. Собирает её в единый поток, когда нужно. Он считается даром богов и для нас священен. — Jasif, — послушно повторяет он и, снова обездвижив лапки, тянется рукой к кулону. Я спешу накрыть свой кристалл ладонью. — Прости, Цеден, но это — мой камень. Это — символ мастерства. Его я отдать не могу. Мужчина смотрит на меня, словно я, только-только освободив из клетки, вдруг заявил, что веду его на смертную казнь. Спешу добавить: — К тому же мой кулон слишком мал. Я поговорю с Ko-mekh, Цеден, — заверяю я. — Она не откажет и поддержит меня в Совете. Наши мастера выточат тебе кристалл по нужной мерке…

`````````````

Через пару дней после того, как я уговорил Мать дать Цедену осколок jasif, цефеанец сумел-таки полностью починить свою птицу. Когда я пришёл на поляну, она изменила своё положение и уже не заваливалась на бок. В удивлении замираю — от безжизненного ранее металла раздаётся тихий гул с каким-то особым тактом. Прислушиваюсь, пытаясь услышать и разобрать точнее. Оно неживое, но всё же каким-то образом… живое? — Хэй, Сунвар! — Цеден стоит на входе и радостно улыбается. Он спрыгивает на землю и заключает меня в объятия, буквально излучая волны довольства и благодарности. Вздрагиваю и мотаю головой: слишком много эмоций… но так… приятно. Сторицей возвращаю ему благодарность и теперь уже черёд цефеанца озадаченно трясти головой и морщиться. То то же! Пусть знает, что я не слабее его буду! Отступаю в сторону, всё ещё улыбаясь. Я искренне рад за него, пусть к моей радости и примешивается толика горечи. Раз его челнок снова работает, значит он скоро улетит домой, отвоёвывать своё королевство. Видимо, что-то такое всё же отражается на моём лице, потому что Цеден начинает хмуриться. Он оглядывается на птицу, затем снова смотрит на меня, и я явственно вижу, как на узком скуластом лице проступает предвкушение. — Идём! — он хватает меня за руку и тащит за собой в брюхо птицы. — Куда? — охнув от такого напора, перебираю ногами и стараюсь не запутаться в длинных штанинах. — На орбиту вашей планеты! Куда? Вместо нормального ответа он нетерпеливо подталкивает меня в спину и едва ли не силком заставляет опуститься на жёсткое сидение. Интересно, он правда думает, что его скупое поспешное объяснение должно было мне что-то сказать?! Щёлкает перевязь, не позволяя мне встать, и дверь повозки с тихим скрипом встаёт на место. — Может тряхнуть. Не бойся, — предупреждает он и, опустившись рядом, нажимает свои «кнопки». Они светятся тёплым жёлтым светом, и я чувствую себя так, будто вдруг прыгнул с большой высоты: живот на миг скручивает, и во всём теле появляется лёгкость, как при падении с большой высоты, только падаю я не вниз, но… в вверх?! Приходит запоздалое осознание, и я начинаю смеяться. Друг мой на прощание решил подарить мне небо!

`````````````

Мы поднялись вверх за считанные минуты, и Цеден позволил мне убрать ремённую перевязь. По велению его руки часть стен вдруг становится прозрачной, и я не в силах сдержать восторженного вздоха. Вокруг мягкое тёмно-синее море. В нём плавают разноцветные планеты. — Туда посмотри, — предлагает он, и я разворачиваюсь к противоположному окну (?). В нём, похожая на гигантский kaasa, парит T’Khut. Севернее — три пёстрые капли — Солнце и две Луны. Они раскачиваются в такт волшебной музыке, которую издаёт моё сердце и гул крови в жилах. Кровь поёт … ug'yel-ha'gel nash-veh. Так вот они какие — наши Боги… Корабль — железная птица — летит и, кажется, вот-вот заденет крыльями лучезарное светило. Вот «радости» будет непримиримому Khosaar и яростной Akraana, если мы свалимся им на голову. А вот печальная Natara наверняка примет радушно. Спешу предупредить Цедена, а цефеанец только смеётся. [T’Khut — страж (название планеты, где изначально жили вулканцы) kaasa — фрукт, напоминающий зелёное яблоко ug'yel-ha'gel nash-veh — удивительно и невероятно Khosaar — бог огня и войны. (Так называется солнце T'Khut) Natara – жена бога огня, богиня воды и покоя. (Так называется первая из двух лун T'Khut) Akraana – сестра бога огня и богиня очага. (Так называется вторая из двух лун T'Khut)] — На солнце не выживают, Сунвар. Не те температуры, а на ваших лунах нет атмосферы… э-э-э воздуха. Нет на них жизни. Вздыхаю и качаю головой. Мне прекрасно известно его мнение о том, что наших богов не существует. Но то — его право, а моё дело — верить…

`````````````

Цеден потратил на оставшиеся доработки ещё сутки. Неприлично мало, в моём представлении, и преступно долго, когда дома он так нужен. Расставаться не хочется, отпускать его не хочется, а всё же приходится. Он на прощание крепко сжимает меня в объятиях. Вещи погружены, и цефеанец исчезает за гладкой панелью птичьего брюха. — Хочешь, отправлюсь с тобой? — спрашиваю. — Тебе потребуется помощь, а я могу многое, и… Не успеваю договорить; он качает головой. — Не стоит, Сунвар. Это только моё дело. Воспользуюсь чужой помощью и лишусь чести. После того мой народ никогда не примет меня правителем. Опускаю голову. Чудны обычаи Цефеи, но не мне их оспаривать. Пусть я и не принимаю этого, но понимаю… от части… Стоит челноку взвиться вверх, как я срываюсь с места. Не чуя под собой ног, спешу взобраться на дерево. Выше, выше, ещё… на самую макушку. Оттуда я много дольше, чем с земли могу наблюдать, как светящаяся точка становится всё меньше, а затем, сверкнув на прощанье, исчезает, словно и не было. Сердце сжимается от боли, но все же рву тонкую ниточку, по которой следил, чтобы бестолковый, словно ребёнок, чужак не попал в беду. — Rom-halan, Цеден, — произношу хрипло. — Прощай, странный чужак с планеты Цефея, успевший за этот краткий год стать мне… другом. Sochya eh dif. Пусть минует тебя печаль и в начинаниях ждёт успех. [Rom-halan — прощай Sochya eh dif — Мира и Покоя (традиционная прощальная фраза)]