Machinery of the past (Механизм прошлого)

Открываю глаза и откладываю ка-атиру в сторону. Мой покой был нарушен. Нет, то не решившие проведать меня правнуки Саафа или Т’Джайи. И не Са’арэй, внучка давно уж почившей Са’аконы. А больше-то, вроде и не кому. Лишь немногие знают, где меня искать, а прочие полагают эти горы пустым безжизненным местом. Все эти годы я мало кому показывался, а в городе и вовсе не появлялся. Смотрел из далека чужими глазами, не более. Я видел, как разросся ШиКар, как поодаль появилось ещё несколько городов, один даже на планете-сестре. Слышал, как моё имя стало нарицательным, и как мои слова и поступки крутят из стороны в сторону, пытаясь найти в том глубинный смысл. А увидев и услышав, понял, что, кажется, умер в третий раз, ведь никто больше не считал меня живым существом из плоти и крови. Поминали как символ, как мудреца, но и только… Мне хотелось кричать — мне тоже бывает больно… Я тоже могу ошибаться! Не делайте меня непогрешимым и идеальным. Я с лёгкостью мог вложить эту мысль в головы всех и каждого, и всякий раз я молчал. Молчал, потому что им нужен был кто-то, чтобы тянуться к его высотам; молчал, потому что не стоит лишать детей веры — вера и только она предшествует чуду; молчал… потому что привык… Прислушиваюсь. Что-то чужое близится. Мне не знаком рисунок разумов, что движутся в мою сторону. Н-Кэш, молодой котёнок ле-матьи, потомок одной из тех, что мы забрали с собой из зверинца Цефеи, поднял голову и, упруго спрыгнув с осколка камня, потрусил к выходу из грота, служившего мне домом уже больше полувека. Поднимаюсь и следую за ним; горячий песок приятно щекочет ступни. Алое зыбкое море раскинулось вокруг меня на многие лиги вокруг. Ощущение присутствия нарастает. Гул чего-то массивного отражается эхом от скал. Делаю знак рукой, и Н-Кэш понятливо прячется. Тучи расступаются и на равнину садится железный челнок. Гости? Странно, что они делают здесь? Почему не приземлились в городе? В их челноке неполадки? Из-за приближающейся бури не смогли верно рассчитать координаты? Или…? Дверь раскрывается, и я замираю. Оттуда выходят гуманоидные мужчины, носящие длинные волосы, бороды и усы. На их лбах остроконечные гребни, на руках — костяные наросты. Речь чужаков резка и похожа на стрёкот и треск. Клингоны! Вспоминаю: о них предупреждали жители Бетазеда. Раса воинов, помешанных на кровопролитии. Гордые, готовые умереть, но не сдаться, ненавидят трусов и любые попытки договориться воспринимают как оскорбление. В их понимании: кто сильнее, тот и прав. А значит… Не успеваю додумать. Меня замечают и выхватывают оружие. Тело привычно окутывает рябью сгустившийся воздух. Импульсы орудий рассыпаются вокруг меня искрами, не причиняя вреда. Клингоны хмурятся. Они вынимают мечи и кинжалы, бегут ко мне. Привычным импульсом мысли хочу накалить металл в их руках, и… ничего! Не выходит! На миг меня охватывает древний страх, будто я снова всё тот же слепец Сунвар, а передо мной Цорн… И сила всё так же заперта. Чувствую себя неумелым kan… Асбурд! Отметаю подобные мысли. С чего бы моим силам меня покинуть? Нет, дело не в том. Просто то — клингоны. Они просто не восприимчивы к псионическим воздействиям. Что-то связанное со строением их черепной коробки, по словам королевы бетазоидов, не пропускает телепатические излучения. Хорошо же, пусть так. Но я не намерен сдаваться! Ухожу в сторону от удара. Я ветер, и вода — не поймаете, не заденете. Снова слышу свист выстрела. Грудь опаляет боль. Падаю на землю, парализованный. Песок жадно впитывает кровь, бьющую фонтаном из моего тела. Как же это? Почему воздух вдруг не укрыл меня? Вспоминаю посекундно рисунок боя. Да, вот оно. Всё потому, что мои противники подошли вплотную. Мои силы не действуют ни на них, ни вокруг них. Расстояние в метр. Клингоны скалятся. Их мысли доносятся до меня обрывками, но из этих лоскутков я шью покрывало. Они говорят о драгоценных камнях, что сверкают в моих заколках. Тех самых, которые они сорвали, вырвав несколько прядей волос. Они шепчутся о том, что физически я сильнее, чем представители тех рас, которые они видели до того, а значит такие, как я, смогут работать дольше. Дутуливцы говорили, что наши земли пусть и пустынны, но всё же богаты раданом, и вполне сгодятся на то, чтобы стать колонией Империи. Хочется смеяться, да не могу. Воистину, история — зеркало, в котором отражается будущее, а время — путь исключительно назад. В Rihannsu снова видят выгодных, послушных рабов! Но если так будет… Зная особенности этой расы… Мы окажемся бессильны… Я слышу… Воины с обезображенными лицами переглядываются и разворачиваются обратно к своему судёнышку. Говорят, что-то о сканере на большом корабле. Понимаю: они приведут за собой остальных; в ШиКар запылают пожары и будут слышны крики скорбящих. Собратья мирные. Они не смогут дать опор. Сил просто не хватит. Да, у нас есть корабли, но в сравнении с армадой милитаризированного народа, сородичи беззащитны. Не позволю! Не уйдёте! Не дам! Никто более не поставит нас на колени! Никто не сделает из нас рабов! Выбор… его никогда нет, даже если кажется обратное. Я могу исцелить себя, но не стану, ведь это — трата бесценного времени. Вместо этого я… Собственное дыхание далёким эхом звучит в ушах, когда я заставляю своё одеревеневшее тело сесть. Щурю глаза, зрение плывёт. Челнок, взмывший в небо, уже едва виден, но мне того и не нужно. Jasif, что годами жил у моего сердца, тихо шепчет, подсказывая направление. Осталось только чуть-чуть подождать… Да… вот так… Клингоны ступили на борт большого звездолёта. Прекрасно. Сердце машины высоко в небесах гудит и бьётся. Теперь, когда мой jasif находится в непосредственной близости, я могу обратиться к нему… Сплёвываю на песок густую кровь и поднимаю руки. Пусть клингоны и невосприимчивы, но не их корабль, нет. И мало кто способен выжить в космосе без воздуха. «Умри», — мысленно велю я, и сердце машины замирает; поток энергии прерывается. Этот ментальный удар стоит мне дорого. Падаю навзничь, захлёбываясь кровью. Огромный корабль падает и горит в атмосфере. Скоро он рухнет на поверхность планеты, и его поглотит алый песок. Грохот, и мне кажется, я слышу, как земля трясётся от той тяжести, что падает на её плечи. В бок мне утыкается сухой шершавый нос. Н-Кэш издаёт вопросительный звук, и мне чудится, что огромный свободолюбивый зверь плачет. Кладу руку на чёрную чешую. — Иди… проверь… принеси… — голос скатывается в хриплый клёкот. Ле-матья срывается с места, уносясь к месту крушения корабля клингонов. Если там и остались выжившие, то Н-Кэш довершит начатое. Боги, знали бы вы, как я устал… Но свой долг я выполнил. Сберёг, как и полагается Te’kru… Снова рядом урчание. Н-Кэш кладёт мне на грудь маленький зелёный кристалл на оплавленной цепочке. Нет сил даже поднять руку. Мокрый нос касается щеки. В голове появляется картинка безжизненных обожжённых тел. Хорошо. В моей голове раздаётся тихий плач. Мои внуки, их дети, да ещё пожилая Са’арэй, которую я знаю с пелёнок… На грани сознания рой крохотных звёздочек вспыхивает где-то вдали. Чувствую, как множество живых существ на другом краю мира чувствуют отголосок того, что со мной творится. Они пытаются дотянуться до меня, хоть как-то помочь, но не могут. Забавно… из своих меня помнят и оплакивают лишь пятеро, а те, кого прогнал прочь — все и каждый. «Благодарю вас, родные мои… — вздыхаю, напутствуя. — Живите и процветайте… Растите и развивайтесь…» Katra медленно, болезненно отделяется от тела. Добротный крепкий красивый механизм — оно верой и правдой долгие годы служило мне. Тело сдаётся нехотя. Медленно, словно хищник, которого вспугнули во время охоты, оно разжимает объятия. Я покидаю свою клетку. Боль отступает следом. Мой дух, искрящийся силой, её вовсе не замечает. Закрываю глаза. За стенами опущенных век обрывками тонкой пряжи бьётся золотая оборванная нить: гноящаяся, не заживающая. Она зовёт меня за собой, отчаянно желая снова стать целостной. Ты знаешь… Я… много думал… и по прошествии лет… я благодарен тебе… если бы не ты… я бы так и не понял… А ты? Ты знаешь? Знаешь, какое самое страшное в мире слово? Одиночество. Да… Это слово тем самым шёлковым шнуром вот уж много лет окутывает моё горло… Душит — не продохнуть… Я так… скучал… Мы же… я… не видел тебя долгие века… Ты приходи… приходи… Пусть и только для того, чтобы свернуть мне шею в посмертии… Я… не остановлю… Словно в ответ на мысли из темноты выступает силуэт знакомого образа. Он тянет ко мне руки, вот-вот коснётся. Сон мягким покрывалом укрывает меня. Темнота баюкает, словно мать младенца, и поёт колыбельную. Скоро, Цеден, уже совсем скоро… Издалека, как из-под толщи воды доносятся голоса. Они… будто спорит кто… Что? Прислушиваюсь и меня тут же накрывает лавина разговоров. В них тонкий щебет девушек сплетается с низкими голосами мужчин. И правда спорят… Ещё труп мой не остыл, а katra не отлетела, нашлись уже те, кто делит моё наследие. Что… что же сделал я неверно? Почему… Металлом лязгает голос Са’арэй, которая наотрез отказывается отдать молодым да горячим головам Kir-Shara. До сих пор все отчего-то уверены, что там хранится ключ к моей силе. Всё же они все ещё дети… Только дети настолько жадны до знаний… до того, что им запретили. Стоит родителю шагнуть за порог, как руки их тут же тянутся к таким заманчивым опасностям. И добро бы что путное могло из того выйти, так кроме разочарования ничего не добьются. Боги, и как их таких одних оставить? Jasif раскалённым угольком жжёт грудь в области сердца. Если я правильно помню… если всё сделаю верно, то по утру Са’арэй, что уже стремится сюда, найдёт только алое одеяние да мой кулон. Тело просто истлеет прахом. Пусто в голове. Прости меня, t’hy’la… Придётся тебе ещё подождать… Пусто… и… холодно… (Abney Park — Sleep Isabella) Sleep, child, sleep

Спи, дитя, усни

Daylight is waiting

Тебя ждёт новый день

Consciously fraying

Твой разум измучен

Sleep, my child

Спи, дитя моё…

Dance, child, dance

Танцуй, дитя, танцуй

Nighttime's awaiting

Ночь тебе распахнула объятия

Dreamtimes are fraying

Сны заждались

So dance, my child

И потому танцуй, дитя моё…

(Перевод — Farulvsdotter)