Снежный плен

      Чуе хотелось оттолкнуть Осаму, но он не мог. Всё внутри него желало как можно дольше оставаться в этих руках. Урвать от него столько близости, сколько Чуя сможет. Парень продолжал лежать неподвижно так, как его уложил Дазай, но слезы бесконечным потоком катились по лицу. Закусив нижнюю губу, он старался не выдать себя всхлипами. Тепло желанного тела за спиной лишь сильнее ранило душу, но Чуя не находил сил прекратить эту муку. Он понимал, что теперь это не будет иметь никакого значения, ведь больно ему будет в любом случае. Так что он ещё немного хочет чувствовать это тепло.       Нужно было остановиться ещё в самом начале. Не вестись на провокацию Дазая, не выдавать своих желаний.       Не влюбляться.       Кажется, он всё-таки хлюпнул носом, потому как Осаму крепче стиснул его и прижал к себе. Теплые губы коснулись кожи изгиба между шеей и плечом, и Чуя невольно вздрогнул, а затем дёрнул плечом, показывая, что ему претит этот жест.       — Ты жалеешь, что мы встретились? — тихо спросил Дазай, укладывая голову так, чтобы уткнуться носом в волосы на макушке Чуи.       А Накахара не знает, жалеет он или нет. С одной стороны, конечно да, а с другой... С Осаму он впервые в жизни почувствовал ту незримую связь, то влечение и желание, что можно действительно назвать любовью. Чуе казалось, что они без слов понимают друг друга. Чувствуют друг друга. Вот только то, что казалось чувствами для него самого, для Осаму было лишь... Чем? Что для него значило всё происходящее между ними? Что-то сродни тем случайным связям, бывшим у Чуи ранее? Да и какое право он имеет судить его, когда сам убеждал ещё утром, что не любит?       Всё-таки любовь — поганое чувство. Хочется вцепиться в его объект и держать руками и ногами, как бы эгоистично это не звучало. Но от мыслей, что однажды Осаму может просто исчезнуть, потому что ему стало скучно или он в очередной раз попытается найти смысл в своей жизни самым глупым образом, по спине сбегал холод. Чуя понимал — так же, как сделал на время счастливым, Осаму может его и уничтожить.       Накахара потерся носом о подушку, смазывая с него слёзы, и, снова устроившись на месте, устремил взгляд на огонь в камине.       — Я не знаю, — наконец так же тихо ответил он. — Правда, не знаю.       Осаму тяжело вздохнул.       — Ты, наверное, считаешь меня бесчувственным и бессердечным, но это не так. Ты мне действительно очень нравишься, и я, правда, хочу быть с тобой. Не только здесь, но и всегда. Пожалуйста, поверь мне, Чуя.       Дазай стиснул его сильнее в объятиях. Так, что Чуя даже ахнул от неожиданности.       — Даже, если твои слова правдивы, что будет дальше? Разве может быть какое-то "мы", если для тебя не имеет значения, кто с тобой рядом?       — Это не так!       — Разве? Ты ведь сам сказал, что не боишься никого потерять. Не значит ли это, что тебе плевать — я рядом или кто-то иной? Просто сейчас у тебя нет вариантов.       — Даже если бы и были, мне всё равно!       Осаму приподнялся на локте, и в этот момент Чуя повернулся так чтобы улечься на него сверху. Синие зарёванные глаза обожгли взглядом.       — Именно, что тебе всё равно. Но забудь об этом, — слова застревали комом в горле вместе с разрывающими лёгкие эмоциями. Ещё минимум месяц им предстоит провести вместе, а в сложившейся атмосфере это будет невозможно.       — Почему ты так жесток?       Осаму поднял руки и обхватил ладонями его лицо. В полумраке сверкнули карие глаза.       — Вот поэтому я не хотел ничего рассказывать тебе. Не знаю, что случилось с тобой в прошлом, но ты должен научиться вновь доверять людям.       Накахара ошарашенно смотрел на него, не понимая, что происходит. Казалось, что Дазай читает его мысли.       — Ты думаешь, что я брошу тебя, но я не хочу этого. Твоё место рядом со мной, в моих руках.       Чуя нервно сглотнул, глядя в его озарённое нежной улыбкой лицо, и спросил, кусая свои опухшие от слёз губы.       — С чего ты так решил?       — Потому что ты уже выбрал меня, — не сомневаясь ни мгновения ответил Осаму. — Можешь говорить, что хочешь, но я вижу, что ты чувствуешь ко мне. Называй это, как хочешь — влечением, похотью, жалостью, — но ты знаешь верный ответ. Ты так же влюблён в меня, как и я — в тебя.       — Это ложь.       — Нет, не ложь.       Голос Осаму, ровный и тихий, гипнотизировал. Чуя не обратил внимания, как сам сжал пальцами его плечи и теперь внимал, ловя каждое слово, словно желая зацепиться и найти в них надежду. Найти повод поверить этому человеку.       — Ты прав, что я не боюсь тебя потерять, потому как не потеряю. Потому что не хочу пускать в свою жизнь никого, кроме тебя.       Дазай слегка потянул на себя его голову, но Накахара не поддался.       — А если я уйду, — надулся он. — Что ты будешь чувствовать?       — Ничего, — улыбнулся Осаму. — Потому что не могу представить тебя ни в чьих других руках.       — А ты представь! — не унимался писатель. — Представь, что я с кем-то другим. Просто представь. Что ты чувствуешь?       Осаму прикрыл глаза, задумавшись, но вскоре вновь распахнул их, улыбаясь ещё шире.       — Не могу представить, ведь ты любишь меня.       — Да что ты заладил?! Ты же меня совсем не знаешь!       Чуя хотел вырваться, но Осаму не позволил, крепко держа его голову. В результате небольшой потасовки, руки Накахары разъехались, и он грудью упал на грудь парня, а ноги оказались по бокам от его бёдер. И тогда Дазай перекатился, подминая под себя рыжего, нависая над ним и держась за щёки.       — Расскажи мне о себе, Чуя. Расскажи, что за боль ты носишь в себе.       Его губы прижались к солёным от пролитых слёз губам Накахары. Не с жадностью, но нежно и терпко. А оторвавшись, мазнули по скуле, вызывая сладкую дрожь в лежавшем теперь на спине теле.       — Прекрати!       — А если нет?       И Осаму вновь прижался к его губам, настойчиво пытаясь приоткрыть их языком. Чуя зашипел сквозь стиснутые зубы, глубоко вздохнул и, приложив небольшие усилия, ударил коленом в левый бок шатена. От вспышки боли тот дёрнулся, этого момента Накахаре хватило, чтобы ловко вырваться из его хватки и свалиться с кровати на пол.       Потирая ушибленную пятую точку, он вскочил на ноги, оборачиваясь к скулящему в позе эмбриона парню.       — Сам виноват! — рявкнул писатель с дрожью в голосе. Всё же ему было горько причинять боль этому человеку. Но собственная душевная мука не отпускала.       — Блять, да какой же ты непробиваемый! — прошипел Осаму сквозь зубы, перекатываясь на кровати ближе к краю. В карих глазах гневно отразились отблески огня.       — Я сказал "отъебись от меня"!       Чуя почувствовал острую необходимость закурить, чтобы прочистить голову. Он с трудом понимал, что с ним сейчас происходит. Гнев и жалость к себе, желание разнести всё вокруг и разрываться накатывали на парня волнами. Одно за другим, не успевая вырваться наружу. Накахара так привык сдерживать свои эмоции, что сейчас терялся под их натиском.       Но не успел он сделать и шага к столу, как Осаму сорвался с места и рванулся к нему, бешено сверкая глазами. Влетел лбом ему в живот, обхватил руками за талию, падая на пол вместе со своей жертвой. В миг удара о пол, что слабо смягчил ковёр, Чуя подумал, зря он так быстро отмёл мысль, что свалившийся с горы незнакомец может быть опасен.       — Прекрати брыкаться! Я всё равно не отпущу тебя!       Кричал он прижимая Накахару к полу своим телом. Это было уже чересчур.       Так как ноги оказались зажаты длиннющими ногами Дазая, чья лохматая голова ныне давила ему на грудь, Чуя колотил его кулаками по спине, стараясь попадать по местам недавних гематом. Осаму шипел ему в свитер, но не отпускал, принимая все побои.       — Ну почему?! — не заметил, как начал рыдать, Чуя. — Почему ты такой?! Что тебе от меня надо?!       — Я люблю тебя, — не унимался Дазай.       — Хватит это твердить, как попугай! Хватит лгать! Нихрена ты не любишь меня! И я тебя не люблю!       — Тогда почему тебе так больно?       — Потому что ты, — пальцы Накахары вцепились в каштановые вихры. Он потянул их, собираясь больно дёрнуть, но в последний миг остановился. Не смог.       — Потому что ты причиняешь мне боль.       Руки отпустили волосы, соскользнули по голове и безвольно опустились на пол. Чуя перестал кричать. Теперь он молча глотал слёзы, всхлипывая, шмыгая носом и желая провести вечность на этом ковре в руках Осаму, который продолжал неподвижно лежать на нём.       Он понял, насколько пустой была его героиня — Нэнси. Её принятие и понимание на проверку оказались пустотой и инертностью. Практика наглядно ткнула писателя в лицо тем, что невозможно просто смириться и закрыть дверь за любимым человеком. Это провал его книги. Провал его прежних убеждений.       Провал его жизни.       Почувствовав, что Чуя перестал сопротивляться, Осаму чуть ослабил хватку, позволяя ему хотя бы нормально дышать. Покусывая губы, он лежал на несчастном парне, слушая его бешено бьющееся сердце и всхлипы, отдающиеся вибрацией в груди. Признаться, Осаму и сам плохо понимал, что с ним. Мешанина из ранее неизвестных ему эмоций, что сопровождается болью в висках, животе и груди. Но об этом можно подумать потом, потому как основной целью было — во что бы то ни стало убедить Чую в своей искренности и удержать его.       — Знаешь, — наконец заговорил Дазай, стараясь, чтобы его голос и слова звучали ровно, не смотря на бурю в душе, — я никогда не строил иллюзий насчёт того, что я ущербный. Я понял это ещё в детстве. Когда другие дети плакали, стоило отнять их любимую игрушку, я не понимал этого. Я отдавал все свои и не мог понять, почему мать потом кричала на меня за это. В конце концов родители перестали покупать мне игрушки, но я не ощутил ни капли обиды. Мне было всё равно. Они надеялись, что так я научусь ценить их подарки, но нет. Не знаю почему так сложилось. Или не знал.       Осаму замолк, вслушиваясь в тихие всхлипы Чуи и наслаждаясь движениями его грудной клетки под своей щекой. Так уютно и тепло, как никогда прежде. Покусывая губы, он улыбнулся и, высвободив одну руку, стёр что-то влажное со своего носа.       — Мне кажется, что теперь я знаю, почему был таким. Я годами копил все капли привязанности в себе. Так глубоко, чтобы не потерять ни одной. Чтобы в один день они смогли прорваться наружу ради одного человека.       Дазай приподнял голову, чтобы посмотреть на своего "пленника", и от удивления широко раскрыл глаза. Чуя продолжал лить слёзы, прикрыв губы тыльной стороной ладони и закусив кожу, чтобы не взвыть в голос. Взгляд голубых глаз был направлен точно на Осаму, а в свете огня на ресницах дрожали прозрачные жемчужинки.       Осаму осторожно взял его за запястье и отвёл руку в сторону. Чуя не сопротивлялся. Мало того, что Накахара и так уже не представлял, как сможет выгнать Дазая из своей жизни, так ещё его признание. Он понимал, что будет держаться за него столько, сколько сможет, даже если это будет причинять ему боль.       — Я не могу изменить прошлое, — голос Осаму упал до шёпота, и слова, звучащие рядом с губами Чуи, попадали ему точно в сердце. — Но я могу пообещать стараться ради будущего. Будущего рядом с тобой. Потому что не вижу его без тебя. Потому что впервые хочу удержать что-то в своих руках и не делить больше ни с кем. Чёрт! Что происходит?       Пощекотав кончик носа Осаму, прозрачная капля упала на щёку писателя. Накахара не шевелился, только смотрел ему в глаза и тяжело дышал.       — Ох, прости, — Дазай стёр локтем влагу со своих щёк. — Я это... Совсем не понимаю, что происходит.       — Ты плачешь, — впервые за долгое время подал голос Чуя. Слегка сиплый от истерики.       — Да, наверное, — снова стёр слёзы парень. — Не припомню, когда плакал в последний раз.       И тут же он замер, увидев, как рыжий поднял руку. Чуя коснулся его лица и кончиками пальцев провёл по щеке, стирая прозрачные дорожки. Он не спешил убирать руку, прижав к щеке тёплую ладонь.       — Почему ты плачешь?       — Сам не понимаю, — Осаму накрыл своей ладонью тонкие пальчики писателя.       — Тебе больно?       Свободная рука осторожно прошлась по левому боку Дазая, в который рыжий ударил ранее коленом. Он знал, что синяки от падения с горы ещё не прошли полностью, не далее, как вчера, он собственноручно их обрабатывал. Они выглядят уже не так страшно, но, наверняка, всё ещё болят.       Однако Осаму отрицательно помотал лохматой головой, поджав губы.       Рука Чуи скользнула выше, легко проведя по ребрам, протиснулась между их телами и остановилась на груди, слегка надавив.       — Может быть, тебе больно здесь?       Всё это время он не отрывал взгляда от слезящиеся карих глаз. Пламя в них теперь было не злым, но тёплым.       — Я не понимаю, что со мной, Чуя. Объясни мне. Я так хочу познать твою боль.       Почувствовав, что его не оттолкнут, Осаму склонился, намереваясь поцеловать парня, но тут же рухнул на бок, скуля от боли и прижимая руки к паху.       Накахара тоже понял, что может действовать, и, собравшись, резко согнул колено, двинув им прямо по достоинству Дазая. Внутри словно отпустило пружину, и парень рассмеялся. Лежал и смеялся в потолок, пока рядом скулил этот дурень, который за несколько дней стал самым родным и желанным.        — Это не совсем то, что я имел ввиду, — слёзным голосом взвыл Осаму.       — Да, — отсмеявшись, ответил Чуя. — Не так больно, как в груди, но, раз ты пообещал не совершать ошибки прошлого, хватит и этого.       Накахара развернулся на бок, оказываясь лицом к лицу с Дазаем. Тот перестал скулить и извиваться, только в карих, таких красивых глазах стояли слёзы, и губы были поджаты. Чуя нежно провёл пальцами по его лицу, убрав с него каштановые пряди.       — Очень больно?       Накахара чувствовал, как после его истерики и признания Дазая его начало отпускать. Мозг стал адекватно обрабатывать информацию, делать выводы. Возможно, это не Осаму должен беречь Чую, а наоборот. Чуя ведь сам всегда гнал от себя людей, не желая ни с кем из них сближаться. Виной тому было чувство, что его обязательно бросят. Как бросила покончившая с собой мать, отец, которого он не знал, и младший брат, запереть которого в наркологической лечебнице Накахаре не позволила привязанность и уверения Шино, что он уже сам почти завязал. После передоза последнего, в Чуе что-то сломалось. Что-то важное, позволяющее доверять людям настолько, чтобы впустить в свою жизнь. И тут ему, в буквальном смысле, на голову падает Осаму. Полная его противоположность. Чуя всю жизнь дорожил кем-то, пытался удержать, а ныне отталкивает. Дазай же наоборот, никогда ранее не испытывал человеческих привязанностей, а теперь они пробудились. Будь он чуть более от мира сего, должен был быть в ужасе от незнакомых ему чувств, но отсутствие страха сглаживало эмоции, сводя для него всё к непониманию. Это Осаму нужна поддержка и забота, а не ему. Это его нежные чувства необходимо беречь.       — Как далеко ты готов зайти в своём безумии ощутить вкус жизни? — с улыбкой повторил давешний вопрос Чуя и прижал палец к раскрывшимся в попытке ответить губам Дазая. Тот ещё сам не осознаёт, понимает писатель по удивлению в глазах, но готов озвучить ответ сам. — Научиться любить.       Осаму смотрит прямо ему в глаза, переваривая, осознавая сказанное. И когда Чуя убирает с его губ руку, с них срывается лишь одно слово:       — Тебя.       Накахара знает, что Дазай не испытывает страха, но обещает самому себе, что постарается защитить его. Тот хрупкий бутон чувств, что прорвался к жизни в бесконечной пустыне. Поверить один раз, чтобы самому не забыть, что такое вкус жизни. Скорее всего это будет трудно, но Чуя постарается ради них двоих, как обещал стараться и Осаму.       — Меня, — как заклятие, вторит Накахара и подаётся ближе, чтобы запечатлеть его поцелуем на губах.       Ловкие пальчики писателя проходятся по груди Дазая невесомыми касаниями и быстро ныряют под резинку трусов, заставляя Осаму невольно вздрогнуть. Нежно поглаживают чувствительную плоть, вызывая полный недоумения взгляд глаз, в которых пляшут тёплые отблески огня.       Движения руки Чуи медленные, как и его языка, обжигающего губы напротив, что он облизывает с лёгким напором. И чуть отстраняется только для того, чтобы сказать:       — Прости, что зациклился только на своих проблемах.       Ладонь Осаму ложится ему на затылок, зарываясь в медные локоны, и хриплый шёпот, уже наполненный желанием, вибрирует вместе с подрагивающим телом, принимающим ласку.       — Расскажи мне о своём прошлом.       — Расскажу, — обещает Чуя, растягивая губы в томной улыбке. — Чуть позже.       Пальчики спускаются ниже, осторожно прижимая яички, и Осаму закатывает глаза, тихо и протяжно стонет в его губы. Чуя перехватывает их своими, и вот уже языки сплетаются в долгом и страстном танце. И вновь Накахара испытывает желание влезть Дазаю под кожу, но теперь оно не порочное. Теперь он хочет познать всю пустоту его эмоций и заполнить её, подарить цветку чувств живительной воды.       Чуя прикусывает чужие губы, усердно лаская рукой уже твердый член. Он сам уже завелся от стонов и фрикций Осаму, и дополнительный стимул ему не нужен.       — В чём дело? — разочарованно спрашивает возлюбленный, широко распахнув глаза, когда писатель убирает руку, напоследок немного надавив ладонью на налитую головку и размазывая предэякулят.       Чуя мотает головой, и свете огня золотом сверкают растрёпанные рыжие локоны. Приподняв зад, он быстро стягивает с себя бельё, толкает Осаму на спину и усаживается верхом так, чтобы член партнёра, оказался аккурат меж его ягодиц.       — Ха...       Дазай голову запрокидывает от удовольствия, когда Чуя упирается ему в грудь ладонями и начинает медленно двигать задом вперёд и назад. А Накахара словно в экстазе закатывает глаза, пьянея от ощущений трения о твёрдый чуть подёргивающийся член, задевающий горячей головкой его яйца при движениях.       — Как хорошо, — стонет Дазай, сжимая пальцами бёдра своего избранника так сильно, что скорее всего останутся синяки. Но он поцелует потом каждый из них, и за каждый попросит прощения.       — Сейчас ещё лучше будет, — обещает Чуя, вскидывая вверх руки, чтобы стянуть с себя мешающий свитер.       Одна из ладоней Осаму тут же перемещается на его плоский живот и нежно гладит горячую кожу. Поднимается выше, поглаживает крепкую грудь, пока не сжимает между двух пальцев розовый сосок. Лицо Накахары выражает такое блаженство, коего Дазай не видел никогда ранее. Чистое и искреннее. У писателя глаза мутные от страсти, а по волосам стекает жидкое золото.       Рыжий искуситель слишком заигрался. Продолжая терзать сосок Чуи, Осаму второй рукой шлёпает его по бедру, заставляя приподняться. Как же неудачно, что крем остался у кровати, так не хочется прерываться, чтобы найти его.       — Давай так, — даёт разрешение рыжий, понимая в чём причина задержки.       — С ума сошёл?       — Мы утром трахались. Переживу.       Чуя склоняет голову, и густые пряди рассыпаются, затеняя его раскрасневшееся лицо. Пальчики сжимаются на груди Дазая, сгребая в кулак ткань свитера, и он тянет на себя.       — А вот, если ты сейчас не окажешься внутри меня, ты мой гнев не переживёшь.       Вместо ответа Осаму ухмыляется, подхватывая писателя под бёдра и придерживая, пока тот одной рукой шарит под собой. Приходится поднять зад, чтобы рыжий смог стащить ниже приспущенные ранее трусы любовника. Чуя не упускает момент и тут же находит ладонью желанный член. Несколько ненужных подбадривающих движений по твёрдому стволу, и он сам приставляет головку к колечку мышц.       Они двигаются одновременно навстречу друг другу, и, хоть Накахара и ожидал, что испытает боль, а движение было плавным и осторожным, пришлось зажмурить глаза, из которых брызнули слёзы, и стиснуть зубы. Как бы Осаму не хотелось поскорее полностью погрузиться в дрожащее тело, он держался, и придерживал Чую слегка над собой, давая привыкнуть.       — Мы можем остановиться...       — Заткнись, — шикнул на него партнёр, пытаясь выровнять дыхание.       Немного поведя бёдрами, он глубоко вздохнул и стал медленно опускаться. Пальцы Осаму медленно гладили кожу его ягодиц, бёдер и талии, показывая, что он рядом. Такая незатейливая ласка, однако позволяющая немного отвлечься от тугого прохождения члена по кишке.       — Боже, какой терпеливый, — попытался съязвить Чуя, сдувая с взмокшего лица прилипшие пряди.       — Не хочу в добавок к существующим получить потом новые синяки, — лучезарно улыбнулся Дазай, выводя подушечками пальцев на его талии контуры замысловатых узоров.       — Не тебе же их потом обрабатывать, — хмыкнул рыжий, постепенно привыкая к уже полностью вошедшему в него члену.       — Не хочу расстраивать их видом одного милого писателя.       — О! Ты не только терпеливый, но и великодушный!       — Есть ради кого стараться.       Как-то шутливая перепалка переросла в то, что на Осаму подняли взгляд полный признательности и благодарности. Он даже сглотнул от неожиданности. Неужели, он и правда может сделать счастливым другого человека? Чую.       Там, среди хаоса новых для Дазая чувств, перестало доминировать "удержать", давая главенство чему-то, что парень охарактеризовал как "дарить счастье". Он хотел каждый день видеть улыбку Чуи для того, чтобы знать, что тот цветёт рядом с ним. Что именно он — Осаму — причина этой улыбки.       Перед тем, как сладкие стоны заполнили одинокий домик в заснеженных горах, Чуя и Осаму успели подумать о том, что эта встреча, вероятность которой была почти невозможна, перевернула их жизнь навсегда.