Код Крови и Инея (ранее "Кровавая луна")

      Вечер следующего дня после инцидента в переулке выдался шумным. Шин Ву, Ик Хан и Юна зашли в особняк после занятий, чтобы проведать Райзела. Это был всего лишь второй раз, когда директор Ли приглашал их к себе, и ребята всё еще чувствовали легкую робость в окружении безупречного интерьера.       — Директор, вы не поверите! — Шин Ву с восторгом продемонстрировал свою спортивную сумку, когда Франкенштейн вошел в гостиную. — Кто-то подкинул её мне прямо под дверь квартиры сегодня.       — Какое счастливое совпадение, Шин Ву, — вежливо отозвался Франкенштейн, разливая чай, но внутри него всё натянулось, как струна.       Внешне он оставался невозмутимым, но в мыслях уже просчитывал опасные сценарии. «Этого не может быть. Я лично осмотрел каждый сантиметр того переулка после боя. Сумки там не было». Мысль о том, что некто неизвестный нашел вещь раньше него, выследил домашний адрес Шин Ву и подошел к его двери незамеченным, вызывала у Франкенштейна холодную ярость. Безопасность детей была под угрозой, и этот факт выводил его из равновесия.       К этой тревоге примешивалось и привычное раздражение перфекциониста: Шин Ву небрежно бросил сумку на светлую обивку дивана, а Юна случайно рассыпала крошки на ковер. Каждый такой жест отдавался в ауре Франкенштейна резким импульсом.       Этажом выше Джудал сидел у окна, прижав пальцы к вискам. После частичного восстановления сил его больше не сбивало с ног, но связь с Франкенштейном превратилась в изнуряющую головную боль. Стоило ученому внизу вспыхнуть от раздражения или тревоги, как в затылке Джудала начинало пульсировать, словно там застрял раскаленный осколок. Он не слышал мыслей, но этот эмоциональный фон был слишком отчетливым.       Когда дети наконец ушли, Франкенштейн поднялся к Джудалу с ужином. Его присутствие мгновенно заполнило пространство, принося с собой новую волну давления.       — Похоже, ты чувствуешь себя увереннее, — сухо заметил ученый, ставя еду на столик. — Я вижу, что ты всё еще реагируешь на то, что происходит внизу.       Джудал поднял на него тяжелый взгляд.       — Твои эмоции... это как постоянный стук в висках, — произнес он, и в его голосе было больше усталости, чем страха. — Ты злишься из-за беспорядка и боишься за них одновременно, а у меня такое чувство, будто голову стягивают железным обручем. Ты сказал, что мне придется научиться с этим жить. Но как, если ты не умолкаешь ни на секунду?       Франкенштейн подошел ближе, поправляя очки. В его взгляде не было сочувствия, лишь холодный интерес.       — Тебе придется научиться «глохнуть» самостоятельно, если не хочешь провести остаток дней с этой мигренью, — констатировал он.       После этих слов Франкенштейн развернулся, собираясь уйти, но на пороге на мгновение задержался. Его аура, до этого вибрировавшая от тревоги за детей и раздражения из-за крошек на ковре, внезапно выровнялась, став холодной и непроницаемой, словно он захлопнул тяжелую дверь прямо перед лицом Джудала.       — Завтра утром ты спустишься в гостиную, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Мастер хочет видеть тебя. Постарайся к этому времени взять себя в руки.       Дверь закрылась с негромким щелчком. Для Джудала этот звук отозвался резким уколом в висках, но почти сразу боль начала медленно отступать, сменяясь тупой, изнуряющей тяжестью. Источник раздражения физически удалился, и эмоциональный «шум» стал тише, превращаясь в отдаленный гул.       Джудал остался один в полумраке комнаты. Он перевел взгляд на поднос: безупречно сервированный ужин, от которого пахло специями и свежим хлебом. Эта забота казалась издевкой. Франкенштейн был готов лечить его тело и обеспечивать комфорт, но совершенно не считался с тем, что его собственная личность Джудала просто не выдерживает такого соседства.       Он подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Где-то там, за высокой оградой особняка, текла жизнь людей, которые не чувствовали ничего, кроме ветра на лице. Шин Ву и Юна сейчас были дома, в безопасности, даже не подозревая, что их «везение» с сумкой заставило Франкенштейна полночи метаться между ледяной яростью и расчетом.       Джудал закрыл глаза. Ему отчаянно хотелось почувствовать пустоту, но ее больше не было. Даже через этажи, сквозь стены и закрытые двери, он чувствовал присутствие хозяина дома. Оно ощущалось как работающий двигатель за стеной — невидимый, но заставляющий всё нутро мелко вибрировать. «Я должен найти способ закрыть эту дверь изнутри», — подумал Джудал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.       Утром головная боль вернулась вместе с первыми движениями Франкенштейна внизу. Тот уже был на ногах, и его утренняя сосредоточенность отозвалась в затылке Джудала короткими, ритмичными ударами. Юноша медленно оделся и, преодолевая тошноту от очередного всплеска чужой энергии, вышел в коридор.       Спуск по лестнице был физически трудным. Чем ближе он подходил к гостиной, тем плотнее становился воздух. Франкенштейн стоял у стола, проверяя сервировку к завтраку. Услышав шаги, он поднял голову. Его взгляд был острым и препарирующим.       — Доброе утро, — произнес он, и Джудал почувствовал, как в его ауре мелькнуло мимолетное удовлетворение от того, что гость последовал приказу. — Присаживайся. Нам нужно обсудить, как ты будешь вести себя в этом доме, пока я ищу тех, кто решил поиграть с нами в «возвращение долгов».       Джудал опустился на стул, стараясь сохранять между собой и Франкенштейном максимально возможную дистанцию. Он мельком взглянул на Райзела — тот сидел напротив, спокойный и молчаливый.       Франкенштейн отложил нож и посмотрел прямо на юношу.       — Прежде всего, — начал он, — ты должен понять одну вещь. Мой дом защищен не только стенами. Любая попытка выхода вызовет всплеск энергии, который тебе очень не понравится. Твоя голова и так не в лучшем состоянии, не стоит проверять её на прочность еще раз.       Джудал сжал пальцами край скатерти. В затылке отозвалось коротким, тяжелым импульсом боли.       — Ты называешь это защитой, — негромко произнес он, — но для меня это просто клетка. Ты боишься, что я сбегу или что те, кто подкинул сумку, придут за мной? Франкенштейн едва заметно прищурился. Его взгляд стал еще более холодным.       — И то, и другое. Возвращение вещей Шин Ву подтверждает, что за инцидентом в переулке наблюдали и пока я не пойму, почему ты затаился в тени и не сводил глаз с моих подопечных, ты будешь находиться здесь. В моем мире такие «свидетели» не бывают случайными.       — Я не следил за ними, — Джудал поднял глаза, и лед в его взгляде на мгновение столкнулся с уверенностью хозяина дома. — В тот вечер в переулке я замер, потому что не хотел, чтобы он, — указав на Райзела, — меня заметил. Я уже видел его раньше.       Франкенштейн на мгновение замер, и его аура стала опасно острой.       — Видел? Где? — в голосе ученого прорезались стальные нотки.       — У окна твоего кабинета в школе. Я следил за тобой из-за рекламного щита на улице, когда он впервые появился у тебя... Шин-Джу просто пели в его присутствии. Поэтому в переулке, я просто старался не дышать, пока они не уйдут. Но потом всё пошло не так.       Франкенштейн наклонился чуть вперед. Его присутствие стало внезапно подавляющим, и Джудал невольно задержал дыхание, чувствуя, как обруч боли вокруг головы сжимается. Факт того, что этот мальчишка следил за ним и оставался незамеченным до самого конца, приводил ученого в бешенство.       — Значит, ты... — начал он угрожающе, но был прерван.       — Франкенштейн, — тихо произнес Райзел. Он медленно отставил чашку и посмотрел на своего слугу. — Я говорил тебе тогда. Я чувствовал чей-то взгляд.       Франкенштейн мгновенно выпрямился. Его гнев тут же сменился глубоким замешательством и виной — он вспомнил то мимолетное замечание Мастера в кабинете, которому тогда не придал значения, списав на адаптацию после долгого сна. Тот факт, что Райзел знал о слежке, а он — нет, ударил по его гордости сильнее любого оскорбления.       — Прошу прощения, Мастер... Я был непростительно беспечен, — ученый склонил голову, и Джудал почувствовал, как волна давления сменилась тяжелым, густым чувством вины.       Франкенштейн снова повернулся к Джудалу, но теперь в его взгляде к подозрению примешалось невольное, злое любопытство.       — Ешь, — сухо бросил он. — И помни: теперь ты под моим надзором.

***

      После завтрака Франкенштейн не оставил Джудалу выбора. Короткий кивок в сторону скрытой двери за книжным стеллажом — и юноше пришлось спуститься в святая святых особняка.       Лаборатория встретила их стерильным запахом озона и приглушенным гулом сложнейшей аппаратуры. Здесь, в окружении мониторов и колб, Франкенштейн чувствовал себя абсолютным богом. Для Джудала же это место стало новой камерой пыток: каждый прибор, казалось, вибрировал на той же частоте, что и его головная боль.       — Ложись, — распорядился Франкенштейн, указывая на медицинскую кушетку.       Джудал подчинился. Пока ученый закреплял на его висках и запястьях холодные датчики, юноша старался не дышать. Близость Франкенштейна в тесном пространстве лаборатории ощущалась как нахождение рядом с работающим реактором.       — Я не вижу в твоих показателях ничего, что объясняло бы такую точность настройки на меня, — пробормотал Франкенштейн, изучая бегущие по экрану графики.       В его ауре сейчас не было злости — только чистый, препарирующий интерес исследователя. Но для Джудала этот «холодный интерес» был ничуть не легче ярости. Он чувствовал, как Франкенштейн мысленно разбирает его на части, слой за слоем, пытаясь найти тот самый «код доступа», вшитый в его сознание.       Часы тянулись бесконечно. Франкенштейн то заставлял его входить в состояние транса, то резко подавлял его волю своей аурой, замеряя скорость реакции организма.       — Твои показатели стабилизировались быстрее, чем я ожидал, — наконец произнес ученый, снимая датчики. Его голос звучал почти разочарованно. — Твоё тело адаптируется к моему присутствию, но твой разум всё еще сопротивляется. Ты сам создаешь это напряжение. Ты так боишься потерять себя, что превращаешь каждый мой импульс в удар молота по своим нервам.       Джудал сел, чувствуя, как кружится голова. Головная боль, ставшая за день тупой и привычной, пульсировала в такт движениям Франкенштейна, который методично протирал инструменты.       — Легко говорить о контроле тому, кто сам является источником боли, — хрипло отозвался Джудал, кутаясь в тонкую больничную одежду.       Франкенштейн замер, и на мгновение в лаборатории воцарилась тяжелая тишина. Джудал почувствовал, как в ауре ученого мелькнуло нечто острое, колючее — раздражение пополам с признанием.       — Если бы я действительно хотел причинить тебе боль, ты бы уже не смог говорить, — отрезал Франкенштейн. Он взглянул на часы. — Скоро ужин. Мастер не любит ждать. Приведи себя в порядок.       Он нажал кнопку на терминале, гася часть экранов.       — И имей в виду, — добавил он, не оборачиваясь, — завтра мы продолжим. Я не успокоюсь, пока не пойму, как ты умудрялся скрываться от моего восприятия, находясь прямо под окнами школы.       Джудал молча поднялся, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. Время в лаборатории пролетело незаметно, но он ощущал себя так, будто отработал три смены в компьютерном клубе без перерыва. Наверху его ждал тихий ужин с Райзелом, но мысль о том, что завтра всё повторится, заставляла его виски пульсировать с новой силой.       После ужина в гостиной воцарилась тихая атмосфера, которая для Джудала казалась сюрреалистичной. Райзел медленно пил свой чай, глядя на ночной сад, в то время как Франкенштейн поставил перед Джудалом небольшой стакан с прозрачной жидкостью. Его аура сейчас ощущалась как мерное, контролируемое гудение.       — Выпей, — коротко бросил ученый. — Это снимет спазм. Я не хочу, чтобы завтра в лаборатории ты отвлекался на мигрень.       Джудал принял стакан. Жидкость была безвкусной, но почти мгновенно железный обруч, стягивавший голову весь день, начал ослабевать. «Гром» Франкенштейна не исчез, но стал звучать приглушенно.       В этот момент тишину нарушил резкий звонок телефона. Франкенштейн достал аппарат и нахмурился, увидев имя на экране.       — Ик Хан?       В трубке раздался голос мальчика — он был странно ровным, почти механическим, но за этой монотонностью Джудал почувствовал через Франкенштейна волну животного ужаса. Ик-хан обращался к собеседнику не как к директору, а как к Райзелу, называя его по имени и сбивчиво диктуя адрес заброшенной стройки на окраине. Было очевидно: похитители стоят рядом и заставляют его говорить, считая Райзела обычным подростком.       Джудал почувствовал, как аура Франкенштейна за долю секунды превратилась из спокойной в ледяную и смертоносную. В голове снова болезненно кольнуло — это был пик ярости, который не смогло заглушить даже лекарство.       — Я понял. Мы скоро будем, — голос Франкенштейна оставался пугающе мягким, пока он не нажал кнопку отбоя.       Он медленно повернулся к Райзелу. Джудал ощутил, как от ученого начала исходить такая мощная волна жажды крови, что воздух в комнате стал гуще.       — Мастер, — произнес Франкенштейн, и в этом слове слышалось обещание кровавой расправы. — Они используют Ик Хана, чтобы выманить вас. Те, кто вернул сумку... они решили перейти к активным действиям и захватили всех детей.       Франкенштейн перевел взгляд на Джудала. В его глазах полыхнуло опасное пламя. Ученый понял: похитители не знали о его истинной силе, раз решились на такой примитивный шантаж.       — Ты остаешься здесь, — процедил он. — Если я узнаю, что твое «случайное» присутствие в переулке было не случайным, живым ты из этого дома не выйдешь.       Райзел молча поднялся со своего места. Его решимость ощущалась даже Джудалом как абсолютная, неоспоримая константа.       Франкенштейн уже на ходу застегивал пиджак, его движения стали хищными и быстрыми. Джудал остался стоять у стола, сжимая в руках пустой стакан. В его голове пульсировала одна мысль: те, кто держал его во тьме, теперь добрались до Шинву и остальных. И Франкенштейн, его «мучительный ориентир», сейчас собирался превратить тот адрес в пепел.