Часть 15. Якорь из чужого имени
16 февраля 2026 г., 10:00
В лаборатории Франкенштейна пахло озоном и стерильностью. На медицинском столе, опутанный сетью датчиков, лежал юноша. Его бледность была почти призрачной, а дыхание — едва заметным, как у существа, погруженного в глубокий анабиоз.
Франкенштейн хмуро изучал данные на мониторах, и его брови то и дело взлетали вверх от изумления.
— Мастер, это... за пределами логики. Его клетки не конфликтуют. Кровь Благородного и гены оборотня внутри него слились в идеальный, стабильный код. Обычно такие попытки скрещивания приводят к немедленному саморазрушению организма, но его биология — это невозможный мирный симбиоз. Словно его тело было выращено как пустой сосуд, специально подготовленный для этой стабильности.
— Я почувствовал его еще в тот вечер, когда вернулся в этот мир, — негромко произнес Райзел. — Когда мы встретились с тобой, Франкенштейн. Он был тенью, наблюдавшей с соседней крыши. Его присутствие было коротким и холодным, как лед.
Франкенштейн замер, лихорадочно прокручивая в памяти последние недели.
— Значит, он следил за нами всё это время? Теперь я припоминаю... Я видел этого юношу в городе. Столкнулся с ним буквально лицом к лицу на улице, а когда обернулся окликнуть его уже и след простыл.
В это время сознание Джудала билось в тисках пробуждения. В его памяти не было ни детства, ни дома — только холодная тьма лаборатории Союза, из которой он когда-то вышел «чистым листом». В той пустоте у него не было ничего своего, кроме одного-единственного имени, пульсировавшего в подсознании как системный код: Франкенштейн.
Это имя стало его якорем. Десять лет в Тибете он пытался понять себя через медитации, но вместо слияния с природой его пустая душа, не имеющая других корней, окончательно настроилась на частоту того, кому принадлежало это имя. Он стал живой антенной, вечно ловящей сигнал одного конкретного человека.
Раньше, на расстоянии, связь была терпимой — лишь далекие всплески чужих эмоций. Но сейчас, после того как Шин-Джу выпили его силы до дна, Джудал был абсолютно беззащитен.
Он распахнул глаза.
Мир превратился в пытку. Франкенштейн, охваченный исследовательским азартом, наклонился к самому его лицу. Близость в несколько сантиметров превратила связующую нить в оглушительный взрыв.
Джудал не слышал мыслей, но он почувствовал Франкенштейна так, словно тот заживо сдирал с него кожу своим присутствием. Ледяное любопытство ученого, его скрытое раздражение и темная, удушливая мощь Темного Копья обрушились на пустую душу Джудала, выжигая её.
— А-а-а! — Джудал захрипел, его тело выгнулось на столе дугой. Он судорожно забился в путах, пытаясь оттолкнуть источник этого невыносимого эмоционального рева.
Франкенштейн мгновенно отпрянул, его взгляд стал жестким. Он не чувствовал никакой связи и не понимал причины этого безумия.
— Уйди... — Джудал вцепился пальцами в края стола, его зрачки дрожали. — Слишком... громко...! Замолчи!
— Что ты несешь? — ледяным тоном спросил Франкенштейн, глядя на него сверху вниз.
Джудал зажмурился, из уголка его глаза скатилась слеза. Его собственное «Я» было слишком слабым, чтобы противостоять этой трансляции.
— Ты... — прошептал Джудал, едва дыша. — Ты — единственное, что я помнил... Моё единственное воспоминание... Но почему ты такой невыносимый?..
Он не выдержал интенсивности сигнала и снова провалился в забытье, оставив Франкенштейна в полном замешательстве смотреть на свои руки. Последние слова Джудала эхом отозвались в стерильной тишине лаборатории, оставив после себя тяжелое недоумение.
«Единственное воспоминание» и какую именно «громкость» имел в виду этот странный юноша? Это не имело смысла. Ученый был абсолютно уверен, что видит этого мальчишку впервые. Он никогда не работал над подобными гибридами и не встречал упоминаний о успешных проектах с такой идеальной генетической стабильностью в архивах Союза, которые ему удалось вскрыть.
Он перевел взгляд на мониторы. Ритм сердца Джудала постепенно выравнивался, когда Франкенштейн отошел на пару шагов, погружая пациента в глубокий восстановительный сон.
— «Единственное воспоминание»… — негромко повторил Франкенштейн, скрестив руки на груди. Его глаза опасно блеснули за стеклами очков. — Мастер, если он не бредит, то ситуация куда серьезнее. Он не назвал меня по имени, но то, как он смотрел… Он будто узнал саму мою суть. Но откуда?
Райзел, все это время хранивший молчание, подошел ближе к спящему. Его взгляд был глубоким и проницательным.
— Его душа… она почти пуста, Франкенштейн. Нет образов семьи или тепла дома, только холод и тьма. Словно вся его жизнь — это темный коридор, в конце которого стоял ты. В этой абсолютной пустоте твой образ и твоя энергия стали для него единственным фундаментом. Тем, за что он ухватился, чтобы просто осознавать себя.
Франкенштейн раздраженно поправил волосы.
— Но это невозможно. Гены оборотня и кровь Благородного в нем слились в идеальный баланс — это не случайная мутация, это работа чьих-то гениальных, если не божественных, рук. Но я не имею к ней отношения. Кто мог создать такое существо и зачем привязать его восприятие ко мне?
Франкенштейн снова подошел к столу, чтобы поправить датчик на запястье юноши. Как только расстояние между ними сократилось, показатели на приборах задрожали, пульс Джудала резко подскочил. Связь была пугающе односторонней — Франкенштейн не чувствовал ничего, кроме привычного холода Темного Копья и собственного любопытства. Однако для юноши его присутствие явно было физически невыносимым, даже в бессознательном состоянии.
— Если он настроен на мою волну, — Франкенштейн начал быстро вводить команды в терминал, пытаясь проанализировать тип ментального резонанса, — то для него мое присутствие как непрекращающийся гром. Это не телепатия, это нечто более примитивное и болезненное. Он чувствует всё, что я излучаю. Теперь понятно, почему его так лихорадило в переулке.
В этот момент Джудал во сне снова вздрогнул. Его дыхание стало тяжелым, рваным. Даже в глубоком забытьи он ощущал давящую мощь Франкенштейна. Для него это было похоже на попытку смотреть на ослепительное солнце: свет, который является единственным ориентиром в темноте, но при этом выжигает разум.
— Мастер, — Франкенштейн обернулся к Райзелу, его лицо было сурово. — Кем бы он ни был и откуда бы ни пришел, он — живой локатор, настроенный на меня. Мы не знаем, кто его создал и с какой целью в его пустую память внедрили мой образ. Его работа в компьютерном клубе… возможно, это была отчаянная попытка скрыться в электронном шуме и чужих виртуальных жизнях, лишь бы не слышать это эхо в своей голове.
Райзел посмотрел на Джудала, чьи брови мучительно сдвинулись к переносице от близости Франкенштейна.
— Он напуган, — тихо произнес Райзел, и в этом коротком замечании слышалось сочувствие.
— Какая ирония, — Франкенштейн горько усмехнулся, но тут же послушно отступил к дальнему терминалу в другой конец лаборатории. — Быть для кого-то источником боли, просто существуя рядом.
Почти мгновенно пульс Джудала на мониторе выровнялся. Расстояние было единственным лекарством, которое Франкенштейн мог предложить этому странному юноше. Для ученого Джудал оставался опасной, необъяснимой загадкой, но для самого Джудала этот человек был всем миром — слишком громким, слишком ярким и совершенно не сознающим ту боль, которую он причинял самим фактом своего присутствия.
Франкенштейн заметил странную закономерность спустя несколько часов. По мере того как регенерация гибрида брала своё и показатели энергии на мониторах медленно ползли вверх, агония Джудала, напротив, начала угасать.
— Мастер, посмотрите, — Франкенштейн указал на экран. — Когда его резервы были на нуле, его душа буквально впитывала мою ауру, как губка, не имея сил для сопротивления. Но теперь, когда его собственная энергия восстанавливается, он будто возводит бастионы.
Райзел кивнул, не отрывая взгляда от юноши.
— Его собственная сущность — это его щит. Чем он слабее, тем беззащитнее он перед твоим присутствием.
В сознании Джудала буря наконец начала стихать. Тот оглушительный рев чужих чувств, который едва не разорвал его разум при пробуждении, постепенно превращался в тяжелый, но выносимый гул. Его собственная энергия — смесь вечного холода и ярости жизни — заполняла пустые каналы, создавая естественный фильтр.
Джудал снова открыл глаза. На этот раз он не закричал.
Он увидел Франкенштейна, который стоял у терминала в нескольких метрах от него. Образ ученого всё еще пульсировал в его восприятии ярким пятном, но теперь Джудал мог дышать.
— Очнулся? — Франкенштейн не оборачивался, но Джудал почувствовал, как в ауре ученого вспыхнуло острое, режущее любопытство. — На этот раз ты выглядишь более… вменяемым.
Джудал медленно сел на столе, датчики с тихим писком отклеились от его кожи. Он чувствовал себя так, словно его кости перемалывали в жерновах, но разум был чист. Он вспомнил, как десять лет в Тибете были лишь долгой подготовкой. Там он знал только имя — Франкенштейн. Это было пустое слово, звук, ставший его личной мантрой, единственным, что он вынес из той лаборатории.
Лишь покинув горы и начав свои поиски, он стал ощущать направление. Сначала это было лишь смутное чувство, «компас» в груди, который вел его через страны. Но всё изменилось, когда он прибыл в этот город и впервые случайно столкнулся с Франкенштейном лицом к лицу. В ту секунду абстрактное имя обрело плоть, а слепой поиск превратился в проклятие эмпатии — его защита рухнула, и он захлебнулся в чужих эмоциях.
— Ты… — голос Джудала был хриплым. Он посмотрел на Франкенштейна, и на мгновение в его глазах отразилась вся та мука, которую он нес с момента их первой встречи на улице. — Ты стал тише.
Франкенштейн наконец повернулся, сложив руки на груди.
— Это не я стал тише, это ты перестал быть пустой оболочкой, в которой моё присутствие резонировало, как в колоколе. Твоя энергия возвращается. Значит, чем ты сильнее, тем легче тебе меня игнорировать?
Джудал промолчал, сжимая края металлического стола. Он не был «эхом» или просто копией. Он был кем-то, кто выстроил себя сам вокруг единственной зацепки.
— Кто ты такой? — Франкенштейн сделал шаг вперед, и Джудал невольно напрягся, почувствовав, как «громкость» раздражения ученого чуть прибавилась. — Я не помню тебя. Откуда ты меня знаешь?
Джудал опустил голову. В этот момент последняя надежда, которую он втайне питал, рассыпалась. Он так долго ждал этой встречи, подсознательно веря, что если Франкенштейн — единственный ориентир в его голове, то он-то точно знает ответы. Что он узнает его. Но в холодном взгляде ученого было лишь острое, как скальпель, любопытство.
— В месте, где я очнулся, не было ничего. Только кромешная темнота и… имя. Оно было впечатано в мои мысли, как единственный пароль к существованию. Я годами не знал, кто ты. Я просто шел на зов этого слова, словно слепой на маяк, пока не увидел тебя в толпе. И тогда… — Джудал сглотнул, его голос дрогнул, — тогда я понял, что имя было куда милосерднее тебя настоящего. Твои чувства… они обжигают. Я думал, ты дашь мне ответы…
Франкенштейн замер. Это горькое признание ударило по нему сильнее, чем он ожидал. Не потому, что его задела критика его характера — к этому он привык, — а потому, что кто-то посмел использовать его имя, его личность, как инструмент, как ключ для создания живого существа. Это было оскорблением его уникальности, нарушением невидимых границ его мира.
— «Милосерднее»? — его голос стал неестественно тихим, что всегда было верным признаком нарастающей ярости. Он медленно снял очки и протер переносицу. — Меня мало заботят твои иллюзии, юноша. Меня волнует лишь то, что ты — артефакт чужого вмешательства. Я не давал никому права использовать свое имя в качестве ментального импланта.
Он снова надел очки, и его взгляд стал еще холоднее, отстраненнее.
— Ты — загадка, которую я разгадаю. И поверь мне, правда будет куда менее милосердной, чем любая твоя фантазия.
Джудал вздрогнул, понимая, что его слова лишь разозлили ученого.
Франкенштейн сузил глаза. Для него этот юноша был невозможной аномалией: самостоятельный, мыслящий гибрид, чья жизнь была насильно привязана к его тени.
— И что ты планируешь делать теперь, когда твой «ориентир» стоит прямо перед тобой и не слишком рад такой привязанности?
Юноша поднял глаза. В глубине его зрачков уже застывал лед.
— Я просто хотел знать, почему я существую. Но твоё присутствие… оно слишком тяжелое. Даже сейчас.
Франкенштейн на мгновение замолчал, пронизывая незнакомца своим острым, препарирующим взглядом. Его забавляло и одновременно раздражало это определение — «тяжелое». Он медленно сократил дистанцию, намеренно не сбавляя интенсивность своей ауры, проверяя, где находится предел прочности этого странного создания.
— Тяжелое? — переспросил он, и в его голосе проскользнули опасные вкрадчивые нотки. — Это не тяжесть. Это реальность, к которой ты не приспособлен. Тот, кто «запрограммировал» тебя на меня, допустил фатальную ошибку: он дал тебе способность чувствовать мой след, но не дал защиты от моей силы.
Юноша судорожно вздохнул, его пальцы до белизны костяшек впились в край кушетки. Для него каждое слово Франкенштейна сейчас отдавалось физическим ударом в висках.
— Ты — радиоприемник, который пытается поймать сигнал сверхновой, — почти шепотом произнес ученый, склонившись к самому лицу парня. — Если ты не научишься «глохнуть», ты просто сгоришь. Твой разум выгорит дотла прежде, чем мы выясним, кто стоит за твоим созданием.
Парень сглотнул, чувствуя, как от близости Франкенштейна перед глазами плывут кровавые пятна.
— Тогда просто… выключи это, — выдохнул он, из последних сил удерживая сознание. — Раз ты — тот, кого я искал, значит, ты можешь это прекратить. Убей меня или заставь свои эмоции замолчать.
Франкенштейн резко выпрямился, его взгляд стал еще более пронзительным.
— Те, кто вписал моё имя в твой разум, явно планировали, что ты станешь послушным инструментом для их целей. Твоя связь со мной — отличный поводок.
Джудал резко вскинул голову. В его глазах, до этого полных боли, вспыхнуло упрямство.
— Я не твоя тень, Франкенштейн, — голос юноши окреп, хотя дыхание всё еще было рваным. — И этот «поводок», создан не ими. Я сбежал из лабораторий пустым. В моей памяти не было ничего, кроме твоего имени, — ни лица, ни голоса, ни координат. Просто звук, за который я цеплялся, чтобы не сойти с ума в той темноте.
Франкенштейн замер, его исследовательский азарт сменился холодным вниманием.
— Продолжай, — коротко бросил он.
— Привязка... это была моя ошибка, — Джудал горько усмехнулся, глядя на свои руки. — Я пытался понять себя. Меня учили «настраиваться на ритм мира», чтобы стабилизировать хаос в крови. Но у меня не было своего ритма. Единственным якорем в моей душе было это имя. И я, сам того не понимая, направил все свои медитации, всю свою суть на поиск того, кому оно принадлежит. Я сам настроил свою волну на твою частоту, пока был там, в горах. Я сам создал эту связь, пытаясь обрести опору.
Райзел, стоявший рядом, прикрыл глаза, словно сочувствуя этой невольной ловушке, которую юноша создал для себя сам.
— Значит, ты — творец своего собственного проклятия, — констатировал Франкенштейн с ледяным спокойствием. — Ты искал ответы, а нашел источник бесконечного шума.
Джудал поднял на него взгляд, в котором отчаяние мешалось с упрямством.
— Я искал смысл, — отрезал он, и его голос, несмотря на слабость, прозвучал твердо. — А нашел человека, который слишком громко чувствует.
Франкенштейн едва заметно прищурился. Это определение — «слишком громко чувствует» — задело в нем какие-то глубокие, тщательно скрытые струны. Для него самого его чувства и сила были инструментом контроля, но для этого юноши они превратились в стихийное бедствие, в шторм, который невозможно переждать.
— Я знал только направление. А когда увидел тебя в городе... — Джудал запнулся, вспоминая тот первый отзвук чужих эмоций. — Тогда я понял, что совершил ужасную ошибку.
Франкенштейн сделал шаг вперед, намеренно сокращая дистанцию.
— И всё же ты остался в этом городе. Работал в каком-то клубе, вместо того чтобы бежать на другой край света. Почему?
— В компьютерном клубе легко быть никем, — Джудал сжал края стола, чувствуя, как с приближением Франкенштейна его барьеры начинают вибрировать. — Там я был просто парнем за стойкой. Это не привлекало внимания ни людей, ни Союза. Я хотел просто жить. Быть собой, а не «проектом» или «искателем». Я работал там, чтобы тишина людского безразличия заглушила ту бурю, на которую я сам себя обрек.
Иней начал расползаться по металлу стола. Джудал медленно поднялся на ноги. Его шатало, но он больше не прятал взгляд.
— Я — Джудал, — глядя прямо в глаза ученому сказал он, несмотря на то что эмпатический удар в этот момент был почти невыносим. Каждое слово давалось ему с трудом, но он продолжал, не отводя взгляда: — И если мне придется прожить остаток жизни, слыша твой «гром», я научусь это делать. Но я больше никогда не буду инструментом в чужих руках.
Франкенштейн промолчал. В его ауре впервые за всё время воцарилось некое подобие штиля. Гул в голове Джудала не исчез полностью, но давление ослабло, словно ученый намеренно убрал палец с открытой раны. Он медленно отступил назад, давая юноше пространство — и физическое, и ментальное.
— Самостоятельно созданная связь... — пробормотал Франкенштейн, поправляя очки. — Мастер, это делает его случай еще более уникальным. Он не просто образец, он — жертва собственной воли к жизни.
Он повернулся к Джудалу и добавил уже обычным, холодным тоном:
— Пока ты останешься здесь. Не потому, что ты мне интересен как личность, а потому, что Союз рано или поздно придет за своим «пустым сосудом». И раз уж ты так старательно настраивался на мою частоту десять лет... будет обидно, если тебя разберут на запчасти до того, как ты научишься держать свои барьеры.
Джудал резко выпрямился на медицинском столе, и волна холодного воздуха ударила в лицо Франкенштейну, заставив того на мгновение сузить глаза.
— «Останусь здесь»? — голос Джудала дрожал не от страха, а от закипающего возмущения. — Ты спрашиваешь моего мнения или просто ставишь перед фактом? Я не твой подчиненный.
Он попытался спрыгнуть на пол, но ноги, еще не отошедшие от энергетического истощения, подкосились. Ему пришлось ухватиться за край стола, чтобы не рухнуть. Металл под его пальцами мгновенно покрылся коркой льда.
— У меня есть работа, есть жизнь, в которой меня никто не трогал. Я не собираюсь сидеть здесь под замком только потому, что ты решил перестраховаться.
Франкенштейн даже не шелохнулся. Он лишь слегка поправил манжеты своего пиджака, и в его ауре вспыхнула такая самоуверенность, что Джудала буквально качнуло назад от эмпатического давления.
— Твоя «жизнь», — ядовито переспросил Франкенштейн, — Закончилась в тот момент, когда ты активировал свои клинки в переулке. Ты едва стоишь на ногах. Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, первый же агент Союза, который окажется поблизости, подберет тебя как беззащитного котенка.
— Это мои проблемы! — выкрикнул Джудал, пытаясь игнорировать тот факт, что с каждым словом Франкенштейна его уверенность тает под натиском чужой логики. — Я не давал тебе права решать за меня.
— В моем доме, — Франкенштейн сделал шаг вперед, и Джудал ощутил, как «громкость» в голове стала почти невыносимой, — Право решать принадлежит мне и моему Мастеру. Ты можешь злиться, можешь покрывать этот стол инеем, но ты не покинешь этот дом, пока я не буду уверен, что твоя связь со мной не приведет к нам «гостей».
Джудал открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Переспорить Франкенштейна было невозможно, а сражаться сейчас — чистое самоубийство.
Он бессильно опустил руки. Иней на столе перестал расти.
— Тебя не волнует, чего хочу я, — глухо произнес Джудал, отворачиваясь. Его голос дрожал от сдерживаемого бессилия. — Тебе просто нужно контролировать аномалию. Ты ничем не отличаешься от тех, кто меня создал.
— Меня волнует безопасность этого дома, — сухо отрезал Франкенштейн, хотя в глубине его ауры на мгновение промелькнуло нечто сложное, похожее на мимолетный укол совести. — Отдыхай. Твоя комната наверху. И не пытайся сбежать через окно — охранная система дома гораздо «громче», чем мои чувства.
Джудал сидел неподвижно, глядя в стену. Он был в ярости, он был глубоко задет этим самоуправством, но внутри него росло горькое осознание: он действительно заперт. Связь, которую он сам создал в Тибете, теперь стала его клеткой, а человек, бывший его единственным ориентиром, превратился в его надзирателя.
Райзел, все это время наблюдавший за перепалкой, тихо вздохнул и направился к выходу.
— Франкенштейн, будь с ним терпимее. Он слишком долго был во тьме, чтобы сейчас безболезненно принять твой шторм.
Джудал проводил Истинного Ноблеса взглядом. Ему хотелось закричать, что он не нуждается в жалости, но всё, на что у него хватило сил — это крепче сжать пальцы на холодном металле стола. Он остался в лаборатории наедине с Франкенштейном и тем самым «громом», от которого теперь некуда было бежать.
