Эпилог.
6 июля 2026 г., 14:40
Солнечный зайчик лениво прыгал по парте, пока в классе раздавался монотонный голос учителя математики. Райзел сидел у окна, его осанка была безупречна, а взгляд устремлен куда-то в глубь школьного двора. Перед ним лежал чистый тетрадный лист и безукоризненно заточенный карандаш.
— Эй, Рай! — шепотом позвал Шин Ву, сидевший за соседней партой. — Опять в облаках витаешь? Смотри, учитель Кан на тебя косится.
Благородный медленно повернул голову. Его алые глаза встретились с задорным взглядом рыжеволосого друга.
— Шин Ву, — негромко отозвался он, и легкая, почти невидимая улыбка тронула его губы. — Я слушаю.
— Ага, конечно! — вклинился Ик Хан, поправляя очки и быстро набирая что-то на планшете под партой. — Райзелу не нужна математика, он сам — воплощенная гармония. Кстати, Тао передал, что вечером будет турнир по видеоиграм. Ты с нами?
Райзел едва заметно кивнул.
С задних парт донеслось приглушенное хихиканье. Юна и Им Суи о чем-то увлеченно шептались, поглядывая на Райзела.
— Райзел! — учитель Кан постучал указкой по доске. — Вы закончили решение задачи?
Ноблесс встал, его движения были полны неземного изящества. Он подошел к доске и за несколько секунд вывел безупречную формулу, которую Ик Хан расшифровывал бы полчаса.
— Правильно... — опешил учитель. — Садитесь.
Когда Райзел возвращался на место, Шин Ву показал ему большой палец, а Юна улыбнулась. Ноблесс сел, снова глядя в окно. Мир был спасен, враги повержены, а впереди был целый вечер, наполненный чаем, шутками Музаки и тихим присутствием Франкенштейна.
Это была та самая жизнь, ради которой стоило проснуться спустя восемьсот лет.
***
Школьный двор Е-ран утопал в лучах полуденного солнца. Снаружи всё выглядело как обычно: крики учеников, звонкий смех Юны и Суи, попытки Шин Ву отобрать у Ик Хана приставку. Но в тенях за школьными корпусами и на крышах движение было иным — отточенным, бесшумным и смертоносным. Кассель (бывший М-21) медленно шел по периметру западного крыла. Новое имя всё еще непривычно перекатывалось на языке, но он чувствовал, как с каждым днем оно наполняет его силой. Его взгляд стал острее, а походка — более хищной и уверенной. Он больше не был «номером», он был приемником Лорда, и это накладывало свой отпечаток. — Касель, прием! Сектор Б чист, — раздался в наушнике бодрый голос Тао. — Я тут взломал систему полива, теперь она реагирует на температуру ниже нуля. Если шеф с мелким опять устроят ледниковый период, мыих быстро приведем в чувства! — Занимайся делом, Тао, — буркнул Касель, поправляя воротник формы, которая на его новых мышцах сидела непривычно плотно. С крыши библиотеки за ними наблюдал Такео. — Вижу движение у ворот, — спокойно доложил Такео. — А, отставить. Это всего лишь Раэль пытается объяснить дежурному, что его фамильный перстень — это не «бижутерия».Кажется, наш аристократ сейчас получит выговор за нарушение дресс-кода. Рядом с Каселем из-за угла вышел М-24. Он тоже сменил имя — теперь его звали Вальдер. А его взгляд, некогда полный боли, теперь светился спокойной решимостью защищать этот хрупкий мир. — Знаешь, — Вальдер пристроился рядом с другом. — Никогда не думал, что буду охранять школу. Раньше мы считали минуты до следующей инъекции, а теперь... теперь я переживаю, чтобы Шин Ву не подрался с Раэлем за обедом. — Это и есть жизнь, друг, — отозвался Касель, заметив, как в окне второго этажа мелькнула светлая макушка Франкенштейна, дающего указания Джудалу. — Странная, шумная и чертовски дорогая, если верить счетам за наш завтрак.***
Вечер в особняке наконец-то отвоевал право на тишину. Снизу ещё доносились приглушённые крики Музаки, спорящего с Тао о результатах баскетбольного матча, и ворчание Кесселя, но здесь, за тяжёлой дубовой дверью комнаты Франкенштейна, мир сузился до размеров одной спальни. Ученый стоял у окна, наблюдая, как последние отблески заката тонут за горизонтом. Он не обернулся, когда дверь тихо закрылась, но его плечи заметно расслабились. Он чувствовал присутствие Джудала каждой клеткой. — Ты слишком много думаешь для человека, который несколько дней назад спас Лукедонию, — негромко произнёс Джудал, подходя со спины. Учёный обернулся, снимая очки и откладывая их на секретер. Без них его взгляд казался мягче, но глубже, обнажая ту самую жажду, которую он больше не считал нужным скрывать. — Я думаю о том, что мой кабинет пустует уже три часа, а я всё ещё не начал писать отчёт, — Франкенштейн хищно улыбнулся, сокращая дистанцию. — И в этом виноват исключительно один Глава клана, который слишком громко дышит у меня за спиной. Джудал сократил последние сантиметры между ними, кладя ладони на грудь Франкенштейна. — Значит, отчёт подождёт, — выдохнул юноша. Франкенштейн перехватил его за талию, притягивая к себе так резко, что Джудал невольно вскрикнул, но этот звук тут же потонул в глубоком, собственническом поцелуе. Это не было похоже на их отчаянное прощание. Сейчас в этом было торжество жизни, вкус победы и абсолютное признание друг друга. Они переместились к широкой кровати, не разрывая контакта. Франкенштейн запустил пальцы в волосы Джудала, слегка оттягивая их назад, заставляя того выгнуться навстречу. Поцелуи становились всё более лихорадочными, спускаясь от губ к линии челюсти и чувствительной коже шеи. — Франкенштейн... — прошептал Джудал, его голос сорвался на выдох, когда губы Франкенштейна коснулись ключицы. За окном окончательно стемнело. В комнате пахло озоном и зимним лесом. Франкенштейн навис над Джудалом, вглядываясь в его аметистовые глаза, в которых было только отражение его собственного безумия. В комнате воцарилась та самая вязкая, наэлектризованная тишина, которая бывает лишь тогда, когда двое наконец сбрасывают все маски. Свет луны серебрил иней на оконном стекле, вторя ледяной натуре Джудала, но внутри, на широкой постели, бушевал пожар, способный сжечь саму бездну. Франкенштейн подался вперёд, и его губы, до этого требовательные и жадные, смягчились, переходя к медленным, дразнящим поцелуям. Он пробовал Джудала на вкус, словно самое редкое и опасное вещество в своей лаборатории, оттягивая нижнюю губу юноши и заставляя того судорожно выдыхать ему в рот. Франкенштейн начали методично расстёгивать пуговицы на рубашке Джудала. Руки последнего Эстелиан, запутались в длинных светлых волосах учёного, притягивая его ближе. Когда рубашка скользнула с плеч, обнажая бледную кожу, Франкенштейн замер на мгновение, любуясь совершенством, которое теперь принадлежало ему. Его ладони, горячие и властные, скользили по рёбрам Джудала, сминая кожу и оставляя едва заметные красные следы. Он знал каждую точку на этом теле, каждый изгиб и теперь это знание было напитано первобытной страстью. Джудал выгнулся навстречу, когда губы Франкенштейна спустились к его ключице, оставляя там влажный, обжигающий след. Юноша закусил губу, чтобы не вскрикнуть слишком громко — в его голове была, только пульсация собственной крови, поющей в унисон с сердцем Франкенштейна. — Франкенштейн... — выдохнул Джудал, закрывая глаза. В этот миг всё остальное — Лукедония, Союз, Музака и даже Мастер — перестало существовать. Остались только двое безумцев, нашедших друг в друге спасение, и ночь, которая только начиналась.***
Безупречное поместье клана Ландегре в Лукедонии утопало в аромате цветущих глициний. После падения Кромвеля и окончательного уничтожения предателей это место стало убежищем для той, чьё имя веками произносили лишь с горечью и осуждением. Идеан Дросиа сидела в кресле на террасе, залитой мягким утренним светом. Она была неподвижна, словно мраморное изваяние. Её длинные волосы каскадом спадали на плечи, а взгляд был устремлен на море, но казался абсолютно прозрачным и лишенным всякой мысли. Рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, всегда кто-то находился. Согласно распоряжению Раскреи, Идеан постоянно была под присмотром. Благородные не знали, вернется ли к ней сознание, но Главам кланов было ясно одно: её нельзя оставлять одну. Сегодня дежурство нёс Геджутель. Он стоял у перил, опираясь на свою верную трость, и изредка поглядывал на застывшую женщину. Он помнил её совсем другой — гордой, талантливой и живой. К террасе бесшумно подошёл Раджерк Кертье. — Есть изменения? — негромко спросил Глава Кертье, останавливаясь рядом с Геджутелем. — Утром она проследила взглядом за птицей, — тихо ответил Геджутель, и в его голосе проскользнула тень надежды. — Это длилось всего секунду, но это был первый раз, когда её глаза на чем-то сфокусировались. Её разум только начинает восстанавливаться, Раджерк. Слишком долго ею управляли как вещью. Кертье посмотрел на Идеан. Она сидела идеально ровно, но в этой позе не было достоинства — лишь механическая привычка тела, которое забыло, как проявлять волю. — Лорд распорядилась перенести её библиотеку сюда, — произнёс Раджерк. — Возможно, знакомые запахи или предметы ускорят процесс. Но пока... пока она остается лишь живым памятником самой себе. В этот момент Идеан внезапно вздрогнула. Её пальцы, лежавшие на подлокотниках, едва заметно дернулись. Она медленно, с видимым усилием, повернула голову в сторону Геджутеля. В её глазах, обычно пустых, на мгновение промелькнуло нечто похожее на узнавание, смешанное с глубочайшей, невыносимой печалью. Геджутель замер, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Её взгляд снова подернулся дымкой, и она вернулась в своё состояние полусна, глядя на горизонт. Но оба Главы кланов поняли: внутри этой пустой оболочки медленно, по крупицам, начинает собираться заново личность Идеан Дросиа.Лукедония простила её, признав жертвой, но Идеан предстоял самый долгий путь — простить саму себя и научиться жить в мире, где её больше никто не ведет за руку.
