О горе утрат и несмирении до самого конца...

— Старейшина Илин проиграл! — благая весть разносится в Поднебесной. — В плену у клана Цзян! Совсем немощный! Больше не сможет вершить свои злодеяния! — Говорят, что достопочтенный Глава Цзян закрыл его в пыточной и никого туда не пускает. Занимается предателем сам, — шёпот раздаётся по тавернам и барам, прячется в тенях закоулков и звучит посреди улиц. Сочувствующих нет, лишь злоба наполняет сердца людей, как и мрачное удовольствие. Хотя им Старейшина Илин не сделал ничего. Но кого это волнует? *** В тёмной и сырой сверх меры темнице сидит человек, укрытый плотными и тёплыми чёрными одеяниями. Он сливается с тенями, но лишь белая кожа и алая лента в причёсанных волосах выделяются в темноте. Свеча уже давно потухла. Другую просто не зажгли. Комната темницы облеплена сотнями талисманов, которые не распространяют и тусклого свечения. Лишь на входе висит талисман, который мерно пульсирует красным цветом, демонстрируя чужое сердцебиение. В темнице под озером слишком холодно и сыро, а поэтому на полу лежала циновка, чуть размокшая в углах. Мужчина сидел на большой подушке для сидения, даже не дергаясь в сторону кровати, которая приютилась в стороне, заправленная белыми простынями, которые покрылись тонким слоем пыли. Рядом с кроватью стоял стол, тоже покрытый слоем пыли, и лишь несколько отпечатков виднелись на нём. На столе стояла глубокая миска с супом из кореньев лотоса, который давно остыл. Рядом с супом лежали палочки, словно человек, положивший всё это, надеялся на то, что мужчина в чёрном сам съест его. Чайник с чаем также остались нетронутыми, как и бадья с водой. Одеяло, оставленное совсем рядом с человеком, так и осталось лежать, каким оно было оставлено множество дней назад. Когда скрипнула дверь, мужчина не шелохнулся. Не поднял взгляд на пришедшего, не вздрогнул. Когда внутрь зашёл Глава Ордена Цзян — ничего так и не изменилось. Тот выглядел хмуро и несколько вымотано, под глазами залегли тёмные круги. Губы были бледны и поджаты, но не из-за ярости, как бывало раньше. Волосы, убранные в строгий пучок, были немного криво перетянуты лентой. Брови чуть нахмурены, а глаза неотрывно смотрели на гостя темницы, прошивая его внимательным взглядом. Одежды Главы были помяты. Цзян Ваньинь подошёл к столу, зажигая свечу. Тусклый свет озарил темницу, но в углах плясали тени. Глава Цзян сел на подушку за стол, бросив мимолётный взгляд на нетронутый суп, от вида которого болезненно скривился. На поясе его звякнул серебряный колокольчик. Тяжёлый вздох сорвался с губ молодого мужчины. Он снял с пояса два меча, положив их перед собой на стол. Саньду и Суйбянь, некогда работавшие в прекрасном тандеме. Две кисточки — алая и фиолетовая смешались нитями. — Прошёл месяц, — проговорил Цзян Чэн, смотря на человека, некогда бывшего его названым братом. Тот как смотрел перед собой и молчал, так и остался таким. — Сегодня Цзинь Лин сказал своё первое слово — дядя. Реакции не было. Человек ни моргнул, ни повернул голову, ни робко улыбнулся. Цзян Чэн плотно стиснул зубы, но тут же выдохнул. — Вчера в Пристань Лотоса заявился Ханьгуан-цзюнь, — продолжил говорить он. — Хотел встретиться с тобой. Я отказал и выгнал его за порог. Но он попросил передать, что А-Юань жив. Твой мальчишка… Он теперь адепт Гусу Лань, но ничего не помнит о прошлом. Ваньинь замолчал, ожидая ответа. Но его не было. Не было уже долгий месяц, с того самого момента, когда осада закончилась. — Неужели не хочешь встретиться с ним? — покрутил Цзыдянь на большом пальце Цзян Ваньинь. Он опустил взгляд на меч, понимая, что ответа не будет вновь. Его рука потянулась погладить ножны Саньду, а затем робко дёрнулась в сторону Суйбяня. Палец погладил выточенные иероглифы. «Какая разница»… У его отца было специфическое чувство юмора. И явная проблема с именами, как и у самого Цзян Чэна. — Твоему мальчишке, кстати, уже четыре года, — проронил он, вздыхая. Он с силой потёр лицо, на котором застыло выражение мрачности и усталости. Ваньинь прикрыл глаза, а затем упал спиной на циновку в неподобающую для Главы Ордена позу. Он закрыл глаза ладонью. — Почему ты молчишь?! — зло выдохнул он, резко убрав руку от лица. — Раньше тебя было не заткнуть. Мужчина резко сел, а после и встал, подходя к брату в несколько шагов. Он поднял его лицо рукой, но в который раз наткнулся на пустой взгляд серых, почти чёрных глаз, которые продолжали смотреть в том же направлении. В глазах не было и капли сознания и каких-либо чувств. Пустота. Ничего. Ваньинь разозлился, резко оттолкнув Вэй Усяня. Тот безвольной и сломанной куклой упал на пол. И даже не думал подниматься. — Вставай же! — крикнул Цзян Чэн, ощутив как печёт его глаза от непролитых слёз. — Вставай! Он схватился за меч, до которого дотянулся, и обнажил его. Вспыхнула красная Ци, а некое ликование передалось по ощущениям. Ваньинь замер, медленно переводя взор на меч. В его руке лежал Суйбянь, который уже как месяц запечатался, запечатался ото всех, кроме своего хозяина, чьими руками его можно было вытащить и то — с великим трудом. Цзян Чэн пошатнулся, отбросив его в сторону, лишь в тусклом свете свечи сверкнуло лезвие. — Что за…? Он резко обернулся на человека, что лежал на полу. Он дышал, сердце его билось, но сознания его не было в теле. Цзян Чэн рывком приблизился, встряхнул его за одеяния, поднимая. Голова безвольно закачалась с телом, из-за чего Саньду-шэншоу перестал его трясти, но не отпустил. Он долго смотрел на бледный, почти прозрачный лик, вглядывался в глаза, следил за дыханием, что даже не сбилось. — Зачем? Зачем? Зачем? — зашипел он, опуская голову. — Идиот. Цзян Чэн отпустил чужие одеяния, и тело повалилось на него. Он поймал Вэй Ина, обняв поперёк спины, а по щекам его медленно катились горячие слёзы. Тело было тёплым, живым. Но душа его брата была разбита на осколки от горя и боли. Тело живо. Брат мёртв. И никогда не вернётся в Подлунный мир. В жизни Саньду-шэншоу живым остался только Цзинь Лин. Какая несправедливость.