Слёзы феникса

      Вечерний Лондон меня обычно успокаивает. Обычно, но не сегодня. Сегодня мне особенно тоскливо. От Макгонагалл пришло очередное письмо с приглашением занять место профессора ЗОТИ в школе Хогвартс. На первые два письма с похожим содержанием я вежливо ответил отказом. Последующие три невежливо проигнорировал. Что делать с сегодняшним, всё никак не решу. Оно, кажется, последнее. Похожее одновременно и на мольбу, и на ультиматум. Такие письма не выбрасывают в урну. Вот и у меня рука не поднялась. Но ответить — нет сил. Даже ответить отказом. В последнее время у меня ни на что не хватает сил.       По тротуару гуляют парочки, мимо проносятся машины. Уже начало смеркаться, и зажглись фонари, вывески, указатели. Потянуло ночной прохладой, но нагретые за день кирпич и асфальт источают уютное тепло. Обычно мне приятно затеряться в этой маггловской суете, в потоке людей, идущих куда-то, стремящихся к своей цели. Пусть даже цель их пути — пачка самых дешевых сигарет в табачной лавке. Двигаясь в их потоке, я обретаю иллюзию, что у меня тоже есть цель. Будто заимствую ее, пусть и на один короткий вечер.       Но сегодня я потерялся. Нет, я потерялся давно, два года назад. Сразу после победы над сами знаете кем. Сначала были радость и горе, потом горе и радость. А потом всё в мире стало возвращаться на прежние рельсы. А я не вернулся. Никаких прежних рельс у меня не было. И сегодня это особенно очевидно.       Из ближайшего то ли клуба, то ли паба доносится приятная музыка. Печальная, но вместе с тем наполненная жизнью. И я иду на эти звуки. Останавливаюсь у входа и уже собираюсь пройти мимо, как дверь распахивается. На улицу выходит мужчина с прижатым к уху мобильным телефоном и что-то выговаривает своей собеседнице. Пока он держит дверь открытой, я успеваю услышать обрывок песни, звучащей внутри. И сердце мое пропускает удар. «Лицо под серебряной маской, скрывающей шрамы, скрывающей слёзы. Закутанный в ночь убийца, бездушный морок, сама угроза…»       Перед глазами встает картинка, приходившая мне когда-то во снах: кладбище, фигуры, закутанные в черное, вместо лиц — серебристый металл, вместо душ — сама тьма, вместо бога — кроваво-красные змеиные глаза, вместо черта — Авада Кедавра.       Ноги сами ведут меня в зал. Все столики заняты. Подхожу к барной стойке, заказываю выпивку. Любую, лишь бы была достаточно обжигающей, горькой и забористой. Получаю свой стакан и иду ближе к маленькой невысокой сцене. Не смотрю по сторонам, спотыкаюсь о стулья, машинально извиняюсь. У столика, ближайшего к сцене, есть свободное место, двигаюсь туда. За столиком парень и девушка. Спрашиваю у них разрешение присесть, они синхронно кивают, не отрывая глаз от музыкантов, я сажусь на стул и смотрю туда же, куда и они.       Мне страшно и волнительно, но я смотрю. Унылый, неопрятный солист, похожий на закоренелого наркомана. Толстый бородатый ударник в кожаном жилете на голое тело. Молоденький, светловолосый басист, немного сутулый, но всё же вполне ладно сложенный. И он. Черные как смоль волосы, бледная, будто бумажная кожа, худощавый, высокий. Одет в черную облегающую футболку без рукавов, черные же прямые брюки. Руки забиты татуировками до самых плеч. В царящем здесь полумраке он напоминает мертвеца. Тонкие длинные пальцы, похожие на паучьи лапки, скользят по струнам гитары, извлекая удивительные звуки. Я больше не слышу слов этой песни, не слышу других инструментов. Мне кажется, что звучит только гитара. И от этой мелодии хочется то ли смеяться, то ли плакать навзрыд. А он всё играет и смотрит куда-то в пустоту перед собой. Бывший Пожиратель смерти, бывший преподаватель и директор Хогвартс. Северус Снейп.       Вот мелодия смолкает, и вокалист объявляет пятиминутный перерыв. Музыканты уходят со сцены, официантки разносят выпивку и я беру себе еще один стакан неизвестного пойла. Оказывается, я сам не заметил, как опустошил предыдущий.       Поворачиваюсь к соседу по столику, спрашиваю, что это за группа играет. — «Сыворотка правды», — отвечает он. — Веритасерум, — бормочу я. — Что? — парень не расслышал. — Ничего, — отвечаю. — Здорово играют. — Да, — кивает собеседник. — Название, конечно, странное. Но тексты у них шикарные. — И гитарист, — добавляю я. — Точно, гитарист просто улетный. Не понимаю, что он делает в этой дыре, — парень обводит взором помещение. — Нашел бы продюсера, давно бы купался в славе. — Может, не всем хочется славы, — замечаю я. А мой сосед смеется, будто услышал удачную шутку.       Музыканты возвращаются, начинают настраивать инструменты. Я смотрю на Снейпа и замечаю на его левом предплечье среди черных рисунков, покрывающих кожу, метку Пожирателей. Бледную, похожую на старую выцветшую татуировку. Он замаскировал ее, спрятал среди других тату, но она всё еще там. Через год-другой она совсем померкнет, но всё же останется с ним навсегда. Будет жить под его кожей, пускать яд в его вены, разъедать его душу. От этой мысли мне становится дурно. Я залпом осушаю стакан, пытаясь унять дурноту. Но облегчение не приходит. И я жду, когда он начнет играть. Может, тогда… И музыка срывается с его пальцев, и весь мир тонет в ней. Вокалист начинает петь, и я невольно вслушиваюсь в слова. И понимаю — текст писал он, Снейп. «Я пыль на дороге, ведущей от смерти до смерти, Безгласая кукла, игрушка жестоких мальчишек. В чертоги свои меня не пустят ни боги, ни черти. А в мыслях вопрос: зачем же ты еще дышишь?»       У меня внутри всё перевернулось. К горлу подступил ком, в глазах защипало. Но пока я размышляю, уместно ли будет прямо сейчас разрыдаться, он находит меня взглядом. Перебирает пальцами струны и неотрывно смотрит на меня. А из уст патлатого помятого солиста льется его, Северуса, исповедь. И мне становится жутко от этого зрелища, но отвести взор от его угольно черных глаз я не могу.       Звучит другая мелодия. За ней еще одна. Взгляд Снейпа кажется, прожигает меня насквозь. Я теряю ход времени, вглядываясь в его лицо, силясь прочитать по нему мысли профессора. «Профессор» — так я называю его про себя. Человек, любивший мою мать, и ненавидевший моего отца. Человек презиравший и защищавший меня. Убийца, храбрец, шпион, предатель. Профессор. Так короче, проще, привычнее. Даже сейчас, играющий на гитаре в дешевом маггловском пабе, в компании людей, которые ему не ровня — профессор.       Пытаюсь представить, кого он видит сейчас во мне. Джеймса? Лили? Заносчивого школьника, любившего совать нос не в свое дело? Причину гибели его любимой? Лицо из прошлого, которое хочется забыть? Ищу в его глазах усмешку, ненависть, презрение. И не нахожу.       Он поворачивает голову, смотрит на вокалиста, кивает ему. Тот объявляет, что сейчас прозвучит заключительная песня. Басист наигрывает ритм блюза. Снейп берет несколько вступительных аккордов, и я слышу: «Я твоя тень. Скольжу за тобой неотрывно По жухлой листве, по снегу, по острым камням. Мой долг — наблюдать — во снах, наяву, непрерывно, Чтоб ты не достался другим кровожадным теням».       И я не выдерживаю. Срываюсь с места и бегу прочь из зала. По пути налетаю на посетителей, сидящих за столиками, слышу бросаемые вслед возгласы возмущения. Швыряю на поднос официантке первую попавшуюся купюру, не думая, хватит ли этого, чтобы оплатить выпитое. На воздух. Мне нужно на воздух. Окунуться в прохладу майской ночи, задавить ею подступившую к горлу тошноту. Вылетаю на улицу, поворачиваю в тесный грязный проулок. Протискиваюсь между вонючими мусорными баками, наклоняюсь, и меня выворачивает. Только что выпитый алкоголь исторгается из меня вместе с желчью и желудочным соком. Мне стыдно и тошно от самого себя, жалкого, бессмысленного, слабого. Колдую себе прямо в рот Агуаменти, захлебываюсь, кашляю, сплевываю горечь. После этого меня немного отпускает.       Рядом с баками обшарпанная дверь, из-за которой слышны заключительные аккорды песни, выбившей у меня почву из-под ног. Их не различить, они звучат как ритмичный шум. Вот музыка смолкает. В проулке темно, только тусклая лампочка над дверью выдергивает из мрака кусок заплеванного асфальта. Пахнет рвотой. Моей рвотой. Бросаю себе под ноги очищающее заклятье. Очень вовремя — из паба выходят музыканты, неся оборудование и инструменты. Отпирают припаркованный в закутке фургон, грузят в него свою ношу. Последним появляется Снейп. Останавливается, оказавшись в пятне света. И я хорошо могу его рассмотреть. Теперь на нем поверх черной футболки скроенный точно по фигуре пиджак. Темный, но не черный, скорее серый. Волосы собраны в аккуратный тугой хвост. Узкие черные брюки выглядят так, будто их только что отутюжили. Элегантный. Закрытый. Чудовищно чуждый в этой заплеванной подворотне. В руках гитарный кофр и моток проводов. Он складывает всё это в автомобиль, прощается за руку с коллегами, и фургончик, чихнув выхлопом, уезжает.       Меня ему не разглядеть, но кажется, что он чувствует мое присутствие. Иначе аппарировал бы, как только авто скрылось за поворотом. Но он медлит. Поворачивается и смотрит туда, где стою я. Смотрит на меня. И… проходит мимо.       Идет не торопясь, будто ожидая, что я последую за ним. И я следую. Догоняю, его уже на хорошо освещенном бульваре, поравнявшись, приветствую: — Добрый вечер, профессор. — Добрый вечер. Но я уже не профессор, — бесстрастно отвечает Снейп. И так же бесстрастно спрашивает, — зачем вы поджидали меня, Поттер? «Параноик и эгоцентрик, — думаю я. — Я не поджидал тебя. Я здесь блевал». Но произношу, конечно, совсем другое: — Думаю, вы сами знаете. Ваши песни… Снейп сохраняет ледяное спокойствие. Молчит. — Может, зайдем куда-нибудь пропустить по стаканчику? — предлагаю я. Зачем? Мне не хочется спиртного, до сих пор мутит. Мне бы забиться в самый темный угол, свернуться калачиком и попытаться забыть о существовании всего и вся, но я не могу отпустить Снейпа. Если он сейчас уйдет, это навсегда. А мне он нужен. Чувствую, что нужен. Стоки его песен всё ещё звучат у меня в голове. Мне нужно его спросить. — Вы алкоголик, Поттер? — вопрос как пощечина. — Что? — я будто спотыкаюсь о его слова. — Вы выпили три больших порции бренди и хотите еще? Значит, это было бренди… Три? Он считал? Не помню, чтобы пил третью порцию. — Нет, — смущаюсь и начинаю мямлить. Боже, как стыдно. — Вообще-то я почти не пью. В жизни лишь дважды сильно напился. Не хотите алкоголь, тогда, может быть, кофе? — Кофе? — слышу его усмешку. — Сейчас десять вечера. Вы планируете бодрствовать до утра?       Вздыхаю. Это провал. Мне нечего ему ответить. Как сказать, что мне просто нужно с ним поговорить? Сказать, что я услышал его. Что в этом невинном, беспечном маггловском мире смысл его песен добрался до адресата. Что он высказал то, что мучает меня уже два года, что душит и не дает спать.       И я молчу. Молчу и иду рядом. Считаю секунды до того мига, когда он попрощается и навсегда исчезнет из моей жизни. И что случится тогда? Я утону в этой пустоте. Сотрусь с лица земли. Меня больше не будет. И если я еще зачем-то нужен… Но я не нужен. Сейчас он уйдет и всё закончится. — Здесь можно выпить кофе, — вдруг говорит он, останавливаясь у двери маленькой круглосуточной кофейни. Еще несколько ударов сердца, еще несколько вдохов. Еще не конец. Открывает дверь, пропуская меня вперед. Проходит к самому дальнему столику, садится лицом к двери. Занимаю место напротив. Нервничаю, как перед экзаменом. Усталая официантка принимает заказ: две чашки эспрессо — мне и ему. Уходит, оставляя нас наедине. — Не ожидал вас встретить, — говорю, потому что нужно что-то сказать. — Как и я вас, — отвечает Снейп. Безлико, безразлично. Это безразличие почему-то ранит. — Вас потеряли в магическом мире. С тех пор, как вам дали Мерлина, о вас никто не слышал, — хочу вызвать у него хоть какую-то эмоцию. Насмешку, гнев, презрение. Хоть что-то, лишь бы не безразличие. — Потеряли? А кто-то искал? — усмехается. — Да, — отвечаю очень тихо. Искал. Искала Макгонагалл, чтобы предложить вернуться в Хогвартс. Искали из министерства — пытались привлечь Снейпа к какой-то экспертной работе. Искал я. Зачем? Сам не знаю. — Ну, вот, нашли. И что теперь? — спрашивает он, заломив бровь. И правда, что теперь? На что я надеялся? На то, что он кинется со мной обниматься, как со старым приятелем? — Поттер, зачем мы здесь? — Снейп внимательно смотрит на меня. Чертовски верный вопрос, Снейп. В самую точку. Я каждый день задаю себе его. И ответа так и не нашел. — Мне нужно поговорить, — отвечаю. — С вами. Задать вопросы. — О чем? — произносит он, чуть помедлив. О чем? О войне. О том, каково быть Пожирателем. О том, каково это — казаться предателем, чудовищем, и при этом служить, исполнять долг, защищать. И как он живет со всем этим? Помогают ли ему его песни? Не душат ли его по ночам кошмары? Вместо этого я спрашиваю, совсем не думая: — Вы ненавидите меня? Вините меня в том, чем вам пришлось заниматься все эти годы? Он ошарашен, будто я плеснул ему в лицо ледяной водой. Вот брови его опускаются, а верхняя губа изгибается. — Поттер, за все эти годы я не слышал от вас ничего более… — он прерывается, потому что к столику подходит официантка с нашим заказом. Пока она расставляет чашки, он сверлит меня взглядом. Но не заканчивает фразу после ее ухода. Поворачивает голову вправо, смотрит в пустоту перед собой, а затем произносит на выдохе: — Нет, — и добавляет, сглатывая, словно в горле застрял ком. — На оба ваших вопроса — нет. Глупо даже предполагать, что я стал бы ненавидеть вас и винить. Вы раздражали меня, выводили из себя. Я злился. Но ненавидеть… А винить? В чем мне вас винить? В том, что вы были марионеткой в руках старика? Или в том, что безумец, обладающий безграничной силой, выбрал вас своим врагом? То, что я делал, все выборы, решения и поступки — моя и только моя ответственность. Вы здесь не причем.       Я шумно выдыхаю. И решаю признаться: — А я вас ненавидел. Но только после того, как вы убили Дамблдора. До этого просто не понимал, чем заслужил такое к себе отношение. Я был уверен, что вы испытываете ко мне ненависть. И не мог взять в толк, почему. С первого дня… А потом то, что случилось на уроке окклюменции… Омут Памяти… — Не напоминайте, — прерывает меня Снейп и закрывает глаза. Но я продолжаю: — Я понял, что вы ненавидели моего отца во мне. И… — теперь моя очередь прятать взгляд. Опускаю глаза, гляжу на чашку с кофе, стоящую передо мной, — и простил вас. Простил, за то, что вы издевались надо мной все те годы.       Поднимаю взор и смотрю в лицо Снейпу. Его будто накрывает тень. Черные омуты глаз вспыхивают, с его губ срывается возглас: — «Простил»? Что за чушь вы несете? К чему эти откровения?       Но я уже разогнался, меня несёт. Я не соображаю, зачем это говорю, но мне нужно сказать. — Мне нужно, чтобы вы знали, — отвечаю я. — Прошу вас, выслушайте. Вы терпели меня семь лет. Потерпите еще несколько минут.       Жду его протеста, но он молчит. Тогда я продолжаю: — Мне до сих пор стыдно за то, что я нарушил ваши личные границы, влез в ваше прошлое. И еще мне стыдно за моего отца. То, что он делал, было отвратительно. Люпин говорил, что Джеймс был слишком молод, чтобы понять, что поступает плохо. Но это слабое оправдание. Мне было столько же, сколько и ему. Но мне бы даже в голову не пришло глумиться над кем-то таким способом. Любым способом… Это было низко. — Поттер, — Снейп шипит как василиск. На его лице отражаются ужас и недоверие. — Вы… Вы думали, что заслужили все эти издевки, потому что… Вы считали, что искупали вину Джеймса? Но вы ошибаетесь! Я не видел в вас Джеймса! Причина в другом.       Последнюю фразу он произносит очень тихо, будто выдохся. Теперь моя очередь удивляться. — В чем же? — я тоже почти шепчу.       Снейп мотает головой, отводит взор. Затем с видимым усилием заставляет себя вновь посмотреть мне в глаза. И я слышу: — Возможно, вы поймете сами. Когда-нибудь.       «Когда-нибудь?» Нет никакого «когда-нибудь». Сейчас у меня есть только этот момент. Завтра для меня может не наступить. Миг назад я понял, зачем настоял на этом разговоре со Снейпом. Я прощаюсь. Расставляю все точки над i. Узнаю то, что мне следует узнать, говорю то, что мне следует сказать, прежде чем исчезнуть, перестать существовать. Я плачу по векселям. И мое «когда-нибудь» должно случиться прямо сейчас. — Вы не ненавидели меня. Вы не видели во мне моего отца. Вы сказали, я был марионеткой, — произношу я очевидное. И мне открывается истина. Всё было так просто. Нужно было лишь рассудить логически. — Всё это был план! — я вновь перехожу на крик. — План Дамбдора! Вы по его приказу делали всё, для того, чтобы я вас ненавидел! Чтобы Волдеморт не догадался, что вы присматриваете за мной. И чтобы я не догадался тоже. Я был марионеткой, мои чувства не имели значения, главное — общее благо… И все ваши слова про то, что я копия Джеймса, были лишь для того, чтобы я счел вас мелочным и мстительным гадом. И уроки окклюменции…       Я умолкаю, но лишь для того, чтобы точнее сформулировать то, что полыхает пламенем осознания в моей голове. — Дамблдору было нужно, чтобы именно вы учили меня окклюменции. Чтобы стравить нас и чтобы… Чтобы…       Больно. Отчего же так больно? Я задыхаюсь, хватаю ртом воздух. Нечто выжигает меня изнутри. Всё, что еще минуту назад было твердью, на которой покоилось мое прошлое. Это он, это Дамблдор убил Сириуса. Он пожертвовал им, как пожертвовал всеми, кто ему доверял. Ради общего блага. — Дамблдор хотел, чтобы ваши уроки ослабили меня, — говорю я, наконец. — Я сделал всё так, как он задумал. Ему нужно было спровоцировать Волдеморта. Чтобы он как-то проявил себя. Чтобы все поверили в возвращение Темного лорда. И он воспользовался связью, которая установилась между мной и Волдемортом. Я винил себя. Все эти годы винил себя в смерти Сириуса, но это был план…       Я закрываю лицо руками. Не хочу больше видеть этот мир. Он слишком мерзок, слишком отвратителен. Наполненный ночными огнями, весенний, теплый, радостный. Всё это лишь красивая обертка под которой грязь, ложь, боль. Как Снейп справляется? Как выносит всё это? Слышу его голос: — «Выше ожидаемого», Поттер, — смысл как усмешка, но в интонациях горечь. — Оказывается, вы не так безнадежно глупы, как хотели казаться.       Не реагирую на его слова. Они меня ничуть не ранят. Внутри пустота. Мои чувства не имели значения. И сейчас не имеют. Так зачем же их испытывать. — Вы в шоке от того, что вас использовали? Мир не состоит из одних цветочков и бабочек, — продолжает Снейп. Выплевывает слова, наполненные ядом. — Жизнь вообще несправедлива. Да, об вас вытерли ноги, Поттер, но это не повод распускать нюни. Не драматизируйте.       «Не драматизируйте»? Он издевается? Моя личность, моя жизнь, мои чувства с самого начала были лишь инструментом. Мной вертели, пользовались, пожертвовали. И если бы только мной. Пожертвовали самыми дорогими мне людьми! И это он называет «драматизировать»? Какая нелепость! Становится смешно, и я начинаю хохотать. Сначала смех приносит облегчение, с ним выходит всё скопившееся напряжение. Но потом я с ужасом понимаю, что не могу остановиться. Меня охватывает паника. Захлебываюсь собственным хохотом и смотрю на Снейпа, пытаясь вложить в свой взгляд мольбу прекратить это. Он размахивается и дает мне звонкую пощечину.       Боль отрезвляет. Пытаюсь отдышаться, словно меня выдернули из бурной реки. Шепчу: — Спасибо.       Стыдно. Как же стыдно! Скатиться в дешевую истерику, да еще и на глазах у него… Вновь закрываю ладонями лицо. — Уберите руки от лица, Поттер, — слышу его голос. — Иначе мне снова придется вас ударить.       Опускаю ладони, но никак не могу заставить себя взглянуть на Снейпа. — И часто это с вами случается? — спрашивает он. Голос глухой, будто обеспокоенный. — Сегодня впервые, — отвечаю, решаюсь посмотреть на него. По его лицу вижу — не верит.       Ну и не верь! Обидно, до чего обидно твое неверие, профессор Снейп… Считаешь меня истериком? Неуравновешенным сопляком? Правильно считаешь. Но до чего же, всё-таки, обидно… — Как давно вы знаете? — спрашиваю. — О чем? — Снейп смотрит непонимающе. — О том, что всё это был план, — слышу, что мой голос стал хриплым, похожим на рычание. Только тогда понимаю, что начинаю злиться. — Когда учили меня окклюменции, вы знали, зачем это делали?       Снейп рассматривает меня, примеряется взглядом. А когда, наконец, отвечает, слышу оттенок брезгливости: — Я не стану вам больше ничего рассказывать, мистер Поттер, — он растягивает слова, а его взор продолжает странные блуждания по моему лицу. — Вы слишком остро реагируете.       Вот откуда брезгливость! Ему отвратительна моя истерика. Я был жалок. А Снейп презирает жалких. Сколько раз я слышал от него в школе: «Вы слабый, мистер Поттер! Вы упиваетесь жалостью к себе!». Я чувствую, как начинаю закипать. Нет, вы ответите, профессор. Ответите на этот вопрос и все, какие я еще задам. Думаете, я не разгадал вас? Вы прячетесь за своим презрением, чтобы не говорить о том, что вызывает боль. — Вы знали о том, что уроками окклюменции вы должны были сделать мой разум более доступным для Волдеморта? Отвечайте, профессор, — произношу я. В голосе сталь, в душе — ледяная пустыня. — Я не профессор, — быстро отвечает Снейп и я замечаю ухмылку на его лице, будто он ожидал моего гнева и получил желаемое. — Когда вы только прибыли в Хогвартс, я знал, что у Альбуса насчет вас большие планы, — продолжает он после паузы. Мотает головой, словно не соглашается с какой-то своей мыслью, и вновь говорит. — «Знал», наверное, неподходящее слово, мистер Поттер. Скажем так, предположил, когда директор Дамблдор попросил присматривать за вами так, чтобы вы не догадались об этом. И недвусмысленно намекнул, что будет лучше, если мы с вами не станем добрыми друзьями. — О, вы играли свою роль весьма добросовестно, сэр, — отвечаю я, чувствуя, как старые обиды просыпаются и просятся наружу. — Не заблуждайтесь на мой счет, Поттер. Своими постоянными выходками вы облегчали мне задачу, — его рот кривится в подобии усмешки, но что-то в его глазах не дает мне покоя. Будто они хотят сказать мне нечто иное. Но прочесть это послание я не успеваю. Его лицо меняется, превращается в бесстрастную маску. — Однако до вашего пятого курса я не знал, что Альбус готовил из вас смертника. Старик всех обвел вокруг пальца. В том числе и меня. — Он и сам не знал, что я должен умереть, — возражаю я, непонятно зачем пытаясь оправдать Дамблдора. — Опять заблуждение, Поттер, — в глазах Снейпа заплясали гневные искорки. — Вы ведь обо всём уже догадались. Зачем повторять очевидное? С самого начала это был его план. С самого начала.       Что такое «начало»? День, когда я приехал в Хогвартс? С этого дня начался мой путь в волшебном мире. Но что было «началом» для Дамблдора? Смерть — это тоже начало. Смерть моих родителей. День, когда я стал Мальчиком-который-выжил. День, когда получил свой проклятый шрам и кусочек души Темного лорда. Несколько минут назад я считал, что догадался… Думал, что Дамблдор ожидал возвращения Волдеморта. Но теперь я понимаю, что он не ожидал. Он… — Нет, — шепчу я. — Да, — голос Снейпа — удар молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба. — Он помог Волдеморту вернуться… — Можно и так сказать, — отзывается Снейп тяжелым, усталым голосом. Таким голосом старики рассказывают о давно произошедшем горе, минувшем, но не забытом. — Дамблдор сделал так, чтобы Темный лорд вернулся в нужное время. Альбус понял, что вы крестраж, как только Лили и Джеймс погибли, а вы — нет. И Темному лорду нужно было помочь обрести прежнюю силу, чтобы, наконец, убить его окончательно. Квирелл искал Волдеморта по заданию Дамблдора. Сириус Блэк бежал из тюрьмы, потому что так захотел Дамблдор. Вы никогда не думали, как Блэку это удалось и что его подвигло? Череда удивительных совпадений… Случайно попавшаяся ему на глаза газета с колдографией семьи Уизли и их крысой. Дементоры, которые якобы не почувствовали Сириуса в облике пса. Как он переплыл море? Как попал в Хогвартс? — Люпин, — отвечаю я через силу. Связки отказываются подчиняться. — Люпин помог Сириусу попасть в Хогвартс. — Люпин — такая же марионетка, как и остальные. — Был, — поправляю я Снейпа. — Что? — не понимает он. — Был марионеткой. Римус и Тонкс погибли во время Великой битвы.       Поза и выражение лица Северуса меняются мгновенно. Плечи его опускаются, голова склоняется вправо, взгляд устремляется куда-то в пустоту. Нижняя губа чуть поджата, будто он пытается сдержать то ли слова, просящиеся наружу, то ли стон. И становится понятно, что слегка надменная отчужденность была лишь маской, за которой прятался вот этот усталый, раздавленный горем человек. — Я не знал, — говорит он чуть слышно, почти не размыкая губ.       Не знал. Как можно не знать? «Пророк» публиковал портреты и списки погибших. Люпина и Тонкс наградили какими-то орденами посмертно, об этом опять же писали в Первой газете Магической Британии. Но Снейп действительно не знал. Исчез с магических радаров сразу после вручения ему Мерлина. Затерялся в маггловских кварталах. Бежал, как теперь выясняется, не только от живых, но и от мертвых.       Он поднимает на меня глаза и так же тихо добавляет, будто объясняя: — Их слишком много.       Я понимаю, о чем он. Иногда я и сам мечтаю не знать. Не видеть в этих бесконечных списках павших знакомые фамилии — друзей, однокурсников. А Снейпу там знакомы если не все, то многие. С кем-то он вместе учился, с кем-то работал, кого-то учил сам. Фамилии мертвых учеников. Это самое страшное, наверное. И не важно, как он к ним относился, сколько раз плевался в них ядом, кого из них он уважал, а кого презирал. Они были его студентами, он нес за них ответственность, возможно, даже любил по-своему. Скрываясь, уходя из магического мира, он не стал читать эти списки, предпочел думать, что все эти дети живы. И я не имею права обвинять его в малодушии. — Слишком много, — эхом отзываюсь я. — Я бы тоже предпочел не знать.       Он кивает, словно говоря, что мы поняли друг друга, и устремляет невидящий взгляд в истертый кафельный пол безликой маггловской кофейни.       Мы молчим. Не хочется прерывать молчание, но это необходимо. Не мне — ему. Я будто вижу, как на его плечи почти физически давит толпа мертвецов. Тех, о которых он старался не думать, да я напомнил. И я нахожу повод вернуться к прерванному диалогу: — Простите, сэр, но вы не ответили на мой вопрос. Уроки окклюменции. Когда директор заставил вас учить меня, вы знали, зачем?       Ему больно. Я вижу, что сделал ему больно этим вопросом. Он кривится, но отвечает, не отводя взор от обшарпанной кафельной плитки: — Нет. Поначалу не знал. Когда стал догадываться, искал повод это прекратить. Но, увы, дело уже было сделано. — Простите, сэр, но я не понимаю.       О вздыхает, поднимает глаза, всем своим видом говоря «Ну, что вы ко мне привязались, Поттер?», и объясняет: — Я говорил Альбусу, что мне проводить с вами уроки окклюменции не только бесполезно, но и опасно. Для такого обучения необходимо полное и обоюдное доверие между учеником и учителем. Как вы понимаете, у нас с вами были совершенно иные отношения. Защитить ваш разум от вторжения Темного лорда можно было банальным зельем Сна без сновидений. Я мог бы варить его галлонами, лишь бы не заниматься с вами тем, что изначально обречено на провал. Но старик настаивал. Справедливо возражал, что «Сон без сновидений» нельзя принимать постоянно. Это правда. Необходимо делать недельные перерывы. Тогда я предложил поставить на ваш разум ментальный блок. Сложная, опасная, неприятная процедура, но она бы точно сработала. — Что за ментальный блок? — Это стена, выстроенная в разуме одного мага другим магом. Очень грубая, редко используемая вещь. Но действенная. Абсолютно непробиваемая. Я имею навык и мог бы вам ее поставить. Альбус отказался. Сослался на то, что это может вам навредить. Губы Снейпа скривились в горькой усмешке: — Навредить… Если бы я только знал… — Но вы заподозрили, что директор что-то задумал? — Конечно. Когда он попросил меня докладывать о твоих успехах в окклюменции Темному лорду. Ты становился всё слабее, Альбус — всё довольнее. А когда я отказался заниматься с тобой, и Дамблдор легко на это согласился, я понял, что опоздал. Процесс уже был запущен. Оставалось лишь подчиняться. Как только вы покинули Хогвартс, чтобы пробраться в Министерство, я сообщил Дамблдору. Это всё, что я мог сделать.       Он умолкает, ожидая других вопросов. Но у меня их слишком много, и я не знаю, какой задать первым. Снейп смотрит на меня выжидающе и продолжает: — Вторжение Амбридж в Хогвартс было Альбусу только на руку. Чем более идиотские решения принимала розовая жаба от имени Министерства, чем сильнее зарывалась, тем Фаджу потом пришлось больнее падать. Поэтому ей сходили с рук пытки над учениками, использование Веритасерум и прочее. Попечительскому совету и родителям аккуратно затыкали рты. Твоя рука… Я знал, что Амбридж над тобой издевалась, но помощи, увы, предложить не мог.       Он извиняется. Черт, Снейп извиняется за то, что мне делали больно! Я уже и забыл про эту несчастную руку, про «Я не должен лгать». Столько всего более травматичного произошло после, что я забыл. А он помнит. И чувствует себя виноватым. — Для меня это был, наверное, худший год в Хогвартсе, — говорю, просто чтобы он снова не замолчал. — Для тебя, но не для Дамблдора. Старик отлично разыграл партию с теми картами, что были у него на руках. Тебя подсунул Темному лорду на блюдечке, избавился от мешавшего ему Блэка, сместил Фаджа, повысил свой авторитет среди лояльных Ордену, начал вербовать сторонников. Неплохой результат, а?       Его слова, исполненные спокойствия, горчат. Интересно, он сам заметил, что давно обращается ко мне на «ты»? — Что значит «мешавшего»? Чем Сириус мешал директору? И мне не очень верится, что Дамблдор спланировал его смерть, — мне тоже горько, но голос Снейпа как-то успокаивает, и я автоматически подстраиваюсь под его интонации. — Едва ли спланировал, скорее использовал подвернувшуюся возможность. Альбус всегда считал Блэка слабым звеном Ордена. Потому и не позволил ему стать хранителем Фиделиуса твоих родителей. Сириус был слишком импульсивным, слишком непредсказуемым, неуправляемым. И Азкабан не сделал его более рассудительным, — Снейп морщится, с шипением вдыхает сквозь сжатые зубы. — Мы предлагали ему бежать из страны. Подготовили укрытие, портключи. Альбус бы его не нашел. Но Блэк доверял Дамблоду как родному отцу. Тот приказал ему сидеть в Блэк-хаусе, и он сидел. Естественно, метался как медведь в клетке. Всякому было понятно, что он вот-вот сорвется и наделает глупостей. Похоже, старику это и нужно было. — Кто эти «мы», сэр? — чем больше рассказывает Снейп, тем меньше я понимаю. — Мы с Люпином, — отвечает он. — Римус тоже видел, что Блэк сходит с ума от бездействия. Черт, — Северус опускает локти на стол, подпирает ладонью лоб, поджимает губы. — Блэк уперся. «Я хочу быть ближе к Гарри». В Блэк-хаусе — это «ближе»? Я был готов поселить этого пса в подземельях Хогвартса, прямо под носом у Амбридж, Дамблдора и всех остальных. Лишь бы не лез в самое пекло. И тебя за собой не тащил. Ха, но кто же будет слушать Нюнчика. Мы же самые умные, самые смелые, самые… Черт.       Снейп обнажает зубы в болезненном оскале и вновь шумно вбирает в легкие воздух. Неужели он сожалеет о смерти Блэка? Человека, которого он ненавидел, о котором всегда так пренебрежительно отзывался? Человека, который называл его Сопливусом и Нюнчиком? И почему «Нюнчик»? Раньше я об этом даже не задумывался. Снейп уж точно не похож на того, кто распускает нюни. — Сэр, — решаюсь я спросить. — Вам жаль, что Сириус погиб?       Снейп хмыкает, отвечает, не поднимая головы: — Блэк давал мне много поводов для ненависти, Поттер. На самом деле было достаточно и одного. Но я не желал ему смерти. Нет, я его не простил, но хотя бы ради нашей прежней дружбы я должен был попытаться ему помочь. — Дружбы? — спрашиваю.       Дружбы? Снейп дружил с Сириусом? Что за чушь! Как можно дружить с человеком, а потом осыпать его проклятьями? И осекаюсь мысленно. Можно. Можно одним разом перечеркнуть семь лет дружбы. Например, как это сделал Рон… — У нас были хорошие отношения до пятого курса. А потом… Не спрашивайте, Поттер, — произносит он, покачивая головой.       Снова на «вы». — И с моим отцом? Вы дружили с моим отцом? — Не спрашивайте, — повторяет Снейп.       И я не спрашиваю. Воцаряется тяжелое молчание. Пытаюсь переварить то, что он рассказал. Но мозг отказывается работать. Я чувствую чудовищную усталость. Немудрено — за окном давно сгустилась ночь. Мимо окна кофейни перестали сновать люди. Из посетителей остались только мы со Снейпом. Единственная официантка этой забегаловки дремлет, облокотившись на барную стойку. — Мне пора, — прерывает молчание Снейп и собирается встать из-за стола. — Доброй ночи, мистер Поттер. — Постойте, — останавливаю я его. — Еще один вопрос. Устало вздыхает, кивает. Вижу, что он вымотан. Этот разговор выжал из него все соки. — Как вы узнали обо всём этом? — Дамблдору пришлось рассказать. После событий в Отделе тайн. Я не хотел быть просто марионеткой в руках кукловода. В итоге я стал информированной марионеткой. А многие до сих пор не знают, что он дергал за ниточки. И я им даже завидую. Это всё, мистер Поттер? Я устал и хотел бы уйти домой. — Вообще-то, нет, сэр, — отвечаю я. — Мне нужна ваша помощь.