Крен

Безумный век, безумный ураган! Как можно жить, как может сердце биться?.. – И вот опять летит за океан Звенящая распластанная птица. И радио хрипит на площадях Еще одно прославленное имя… …Но ветер над домами городскими Несет иных, легчайших крыльев взмах Сквозь вечера и синие бульвары, Над матовыми солнцами кино, Туда, в простор, где звездные пожары И пыль миров, распавшихся давно… Лети, душа… И, веки опуская, В последний миг я видел, как легла Из-за плеча на тротуар сквозная, Большая тень раскрытого крыла… В.Лебедев

* * *

Держись за воздух ледяной, за воздух острый и стальной — Он между нами стал стеной, осталось лишь дышать. Мельница

Десять... Четырнадцать... Двадцать... Двадцать шесть. Ой. Народная угуландская примета номер один: когда сэр Шурф Лонли-Локли начинает дышать на больше чем двадцать счетов — быть беде. — Ты хоть представляешь, насколько опасно было то, что ты сделал? Народная угуландская примета номер два: если тон экс-Истины на королевской службе становится настолько спокойным, значит ваши шансы остаться в живых после разговора стремительно приближаются к минус бесконечности. Малой, если это имеет значение. — Шурф, мне... Он грохает рукой по столу так, что деревянная столешница идет трещинами. Досадливо морщится и небрежным жестом возвращает ее в прежнее идеальное состояние. Думаю, все адепты нашего Благостного и Единственного сейчас подпрыгнули, где бы они ни находились: дурное настроение Великого Магистра — не лучшее, что может произойти с Орденом. Кажется, это тот самый момент, когда лучше бы мне помолчать. — Когда тебя угораздило заснуть в этой твоей кабинке прямо между недосотворенными Мирами — я что-нибудь тебе сказал? Голос Лонли-Локли вкрадчив, и мне совершенно некстати вспоминается Лойсо. Я мотаю головой — отчасти отрицательно, отчасти чтобы отогнать непрошеную ассоциацию. — Когда ты заснул на Темной Стороне, я сдержался. Мне хочется сказать, что вообще-то это не так, но по сравнению с нынешней бурей это и правда была всего лишь разминка, и я молчу. — И даже когда ты снова потащился в Тихий город со смутным планом доосуществить Мир — который, между прочим, не факт, что сработал бы именно так, как ты предполагал — я сделал вид, что все в порядке. Шурф отворачивается, отходит к витражному окну, опирается на подоконник. С моего места не видно, но я отчего-то уверен, что через пару секунд темный камень начнет крошиться под пальцами. Двадцать восемь. Вот теперь точно ой. — Иногда я думаю, что совершенно тебя не знаю. И жалею, что не могу посадить тебя под замок. — Вообще-то можешь, — робко возражаю я, решив, что все-таки стоит вмешаться. — Могу, — внезапно соглашается он. — Но толку от этого будет не больше, чем если бы я погрозил тебе пальцем. Он наконец отходит от окна, опускается в кресло и закрывает лицо руками. С усилием трет глаза, снимает тюрбан, взъерошивает пальцами волосы. Я вдруг понимаю, что пресловутые двадцать-с-лишним счетов когда-то успели смениться в лучшем случае одним. А потом — впервые за все время нашего знакомства — слышу, как безупречный ритм сбивается, дыхание становится частым и рваным, как у больного лихорадкой, и это действует на меня хуже, чем все угрозы Мира. Подойти к нему вплотную занимает, кажется, меньше секунды. Еще столько же — опуститься на пол рядом с креслом. Но вот протянуть руку, чтобы коснуться лежащих на подлокотнике чуть подрагивающих пальцев — никак не меньше вечности. Он не реагирует, и я беру его ладонь в свои, баюкаю, прижимаюсь лбом к прохладным пальцам, говорю почти шепотом: — Со мной все в порядке, ты же видишь. Надо мной слышится очередной судорожный вдох, и я уже почти что решаю, что на этот раз мне так просто не отделаться, но тут рука вырывается из моего захвата, проходится по щеке, впивается в волосы на затылке. В следующее мгновение меня тянут назад, заставляя поднять голову, и мы наконец встречаемся взглядами. Некоторое время мы молчим, просто смотрим друг на друга, и я вижу, как постепенно восстанавливается его дыхание. Успеваю уже почти порадоваться, но... — Зачем? Я понимаю, что все наспех придуманные объяснения прозвучат оскорбительно фальшиво, и даю единственно возможный правдивый ответ: просто пожимаю плечами. Жду, что сейчас разразится очередной акт бури — но Шурф только кивает, будто предвидел именно такую мою реакцию. Хотя может и правда предвидел, кто его знает. А потом он наклоняется ко мне — и целует. В первую же секунду я понимаю, что с ним что-то не так: я целовал его сотни, сотни раз, но сейчас кто-то, видимо, все же умудрился его отравить, ну или я случайно прокусил ему губу, и его кровь теперь горчит у меня на языке... Тысячи панических мыслей в одно мгновение проносятся в моей голове, и я уже хочу было задать вопрос, что происходит, но вдруг понимаю, что это не физическое ощущение. Если бы меня попросили описать отчаяние на вкус, я бы возмутился и сказал, что это невозможно. До этого дня. Когда я отстраняюсь, напуганный собственными не в меру лиричными размышлениями, Шурф не пытается удержать меня. Он просто смотрит, и я вижу, как в его взгляде гаснет что-то важное, что-то, что я так привык там видеть, что-то, чему я никак не могу подобрать названия — возможно, его просто не существует, как нет названий для всех по-настоящему важных вещей во Вселенной. Спрашиваю: — Ты очень на меня сердишься? Он смотрит очень тепло — и в то же время чрезвычайно отстраненно. — Нет, Макс. Я совсем не сержусь. Шурф поднимается из кресла, тянет меня следом, заставляет встать тоже. Придирчиво оглядывает, разглаживает лоохи на моих плечах, стряхивает невидимую пылинку с моего рукава, отступает на шаг, будто любуясь своим творением, чуть улыбается самыми краешками губ. Я всей кожей чувствую, как воздух между нами сгущается, становясь почти непроницаемым для таких громоздких живых существ как люди. — Через две минуты у меня важное совещание, — говорит он. — Отмени. Какое, ко всем Магистрам, совещание? — думается мне. Обвиняй, кричи, читай нотации, цитируй классиков философской мысли эпохи ранних Клакков, грозись посадить под замок, лишить камры, работы, сигарет, собственного общества — ну давай же! Он качает головой. — Королевская канцелярия. Я и так переносил встречу уже дважды. — К драным вурдалакам канцелярию. Отмени. В дверь стучат. Лонли-Локли надевает тюрбан. — Тебе лучше уйти, Макс. Вряд ли государственные дела будут тебе интересны. Не открывай, — думается мне. — Только не открывай. Великий Магистр вежливо кивает мне и идет к двери. — Шурф! Великий Магистр берется за ручку. Раздается щелчок замка. Дверь медленно открывается. — Хороший день, господа. Пожалуйста, проходите. Я машинально представляю себе двухмерную завесу Хумгата — и делаю шаг.

* * *

— Не думала, что тебе настолько по душе мои цветы. Леди Сотофа Ханемер всегда прекрасно знает, что происходит в ее владениях. И то, что сегодня мне не хочется видеть ровным счетом никого, даже ее, совершенно ни на что не влияет. С другой стороны, а чего я ожидал, когда шагнул из кабинета Великого Магистра прямо в клумбу в саду под стенами Иафаха. Можно было бы, конечно, списать все на случайность и растерянность — я ведь до последней секунды не верил, что Шурф все-таки откроет эту грешную дверь — но в моей жизни не бывает случайных событий. И потому я оборачиваюсь, старательно растягивая губы в улыбке — не оттого, что так уж рад видеть эту владычицу девичьих орденских душ, но от понимания, что именно она, видимо, мне сейчас нужна. Леди Сотофа критически оглядывает получившуюся у меня гримасу, качает головой, вздыхает. — Можешь считать, что я тебе поверила. И тут же сочувственно интересуется: — Что, совсем плохо? Я пожимаю плечами — мол, сами же все прекрасно видите, зачем слова тратить. Она ласково приобнимает меня за плечи — как ей это удается притом, что она ниже меня чуть ли не на две головы, одним только Темным Магистрам известно — и увлекает вглубь сада, к павильону, найти путь к которому без ее подсказки могут разве что Джуффин и Шурф. И вовсе не оттого, что такие могущественные колдуны, а потому что любимчики. Леди Сотофа долго варит камру по традиционному кеттарийскому рецепту, раскладывает печенье на тарелке синего суммонийского стекла, ставит на стол какие-то пряно и холодно пахнущие цветы в высокой вазе. Мне хочется закричать, что можно обойтись без всех этих церемоний и созданий атмосферы, но я молчу. Я сегодня вообще все больше помалкиваю, вопреки обыкновению. Хватит, наговорился уже. Наконец она ставит передо мной наполненную кружку, придвигает ближе тарелку с печеньем, сама устраивается напротив, в кресле таких необъятных размеров, что при желании туда можно было бы усадить трех леди Ханемер. Делает глоток, слегка морщится, смотрит с улыбкой. — Доигрался? — Доигрался, — эхом отзываюсь я. — Напугал его до полусмерти... опять, — продолжает она, не обратив никакого внимания на мое покаяние. — Хотя он, конечно, тоже молодец — так себя доводить по пустякам. — По пустякам? Она смотрит на меня неожиданно острым взглядом. — Все, что не окончательно — все пустяки. А с тобой по определению не может случиться ничего окончательного. — Что-то непохоже, — вздыхаю я, вспомнив, как совсем недавно что-то гасло в глазах моего друга. По моим ощущениям, да еще принимая во внимание его характер, окончательность принятого решения выглядела чрезвычайно убедительно. Некоторое время мы молча пьем камру. Пару раз снаружи, в саду, слышатся чьи-то шелестящие по песчаным дорожкам шаги, глухо шумят вечнозеленые травы под самым окном, посвистывают мелкие разноцветные птицы, чуть ли не сотнями обитающие на ветках низкорослых кустарников. Пастораль, да и только. Несколько минут спустя моя собеседница внезапно интересуется: — А что ты, кстати, умудрился сотворить-то? Я предсказуемо давлюсь камрой. — Так вы не в курсе? Она только фыркает. — Делать мне больше нечего, следить за тобой круглосуточно. Ну в общем да. Я вздыхаю. — Вернулся с Темной Стороны. — И что в этом такого ужасного? — Ну... — по правде говоря, мне не хочется отвечать, но выбора нет. — Просто я вернулся оттуда вчера. Я все еще вижу непонимание в ее взгляде. — А ушел туда сегодня, — поясняю я. В беседке повисает тишина. Кажется, даже птицы за окном и те притихли. — И сдуру рассказал об этом Шурфу... вчера, когда убедился, что все получилось. Думал, он порадуется новому открытию, вопросами меня завалит. А вышло иначе. Леди Сотофа качает головой. — И его можно понять. Скажи, Макс, у тебя была очень веская причина вернуться назад во времени таким экзотическим способом? Я снова, как и час назад, пожимаю плечами в ответ на этот вопрос. Моя собеседница понимающе кивает. — Ведь никакой необходимости в этом не было, верно? Ты просто почувствовал, что можешь так сделать — и сделал. И не учел, что твой друг, в отличие от тебя, изучал теорию преобразования времени и потому слишком хорошо знает, что поступить так, как ты — невозможно. — И многие пробовали? — мрачно осведомляюсь я. — Подозреваю, что гораздо большее число людей, чем тебе кажется. Чем мы знаем. — Что с ними случилось? — уточняю я, заранее, впрочем, предугадывая ответ. — Ничего, — просто говорит леди Сотофа. — Они просто перестали существовать. Это же простейший временной парадокс. — Но как же Мосты времени? — Совершенно иная техника, ты же должен помнить. Отменить себя в Мире самостоятельно, по собственной воле — одно дело. Но нарваться на противостоящее тебе знание Мира о том, что ты существуешь в конкретном месте в определенное время, не предприняв никаких предварительных предосторожностей — совсем другое. Человек просто не выдерживает. — Тогда почему у меня все получилось? Она смеется в лучших традициях сэра Джуффина Халли — так, что мне чудится, будто стены беседки сейчас сложатся прямо нам на головы. Хохочет заливисто, едко, звук врезается сотней игл прямо в голову. Кажется, я вообще раньше никогда не видел ее смеющейся — не посмеивающейся, а именно смеющейся — и не сказать, что этот опыт можно назвать приятным. — Прости, мальчик, — наконец выговаривает она, вытирая выступившие на глазах слезы. — Но иногда с тобой просто невозможно говорить серьезно. Впрочем, давай все же попробуем. Она вдруг хлопает в ладоши, наклоняется ко мне через стол и говорит веско, четко, почти чеканя слова: — Ты Вершитель, Макс. Ты можешь то, о чем люди и помыслить боятся: твои действия для них находятся в области «нельзя». И чем дальше, тем больше этого будет в твоей жизни. Пора бы тебе привыкнуть. — К некоторым вещам просто невозможно привыкнуть, — возражаю я. — Неужели? Хочешь сказать, что с момента возвращения в Ехо тебе живется хорошо и... правильно, ты ведь любишь это слово, верно? Что готов в ближайшую сотню лет заниматься поимкой горе-сновидцев, мелкими жуликами, современной архитектурой и регулярными прогулками по ташерским пляжам? Я хочу было ответить, что моя нынешняя жизнь меня вполне устраивает, но вдруг обнаруживаю, что это утверждение вызывает некий внутренний протест, и захлопываю рот, осекшись на полумысли. — Тебе же смертельно скучно, Макс, — леди Сотофа откидывается в своем гигантском кресле. — Я с самого начала говорила Джуффину, что этот ваш контракт — дурацкая затея, которая не принесет никому ничего хорошего. Ты будешь совершать невозможное, причем не замечая. А вот окружающие не смогут на это смотреть, потому что в большинство людей встроен прекрасно работающий защитный механизм: страх. Твой сэр Шурф — умный мальчик, он прекрасно знает свои внутренние резервы и представляет, что именно может себе позволить. Стоять на самом краю трижды в день, пока ты совершаешь свои невозможности вместо завтрака, обеда и ужина — увы, не может. Я не хочу думать, что все прозвучавшее — правда. Я смотрю на стену напротив. Стена обшита светлым, почти что белым деревом с чрезвычайно интересным рисунком, образуемым следами от сучков... Наверное, я молчу слишком долго, потому что леди Сотофа встает с кресла, подходит ко мне и гладит по голове — ласково, утешающе, как маленького ребенка. — Хорошая новость в том, что скоро тебе вообще не понадобится мыслить человеческими категориями, в том числе и привязанностями, и моралью, и этикой. По правде говоря, ты и сейчас уже не слишком часто это делаешь, да и то скорее по привычке. — А плохая? — спрашиваю я просто чтобы что-то спросить. Она тихонько смеется. — А плохих нет. Я рывком поднимаюсь на ноги. От резкого движения перед глазами начинают плыть цветные пятна, преображая окружающую действительность в блеклое подобие Мира Бликов. Я смотрю на то, что клубится и переливается на месте самой могущественной ведьмы Соединенного Королевства, коротко киваю световому сгустку и выхожу из беседки прочь. Мне кажется, что в последнюю секунду мне вслед доносится короткий смешок.

* * *

Любимых убивают все, Но не кричат о том. О.Уайльд

Как-то раз один из Старших Магистров, набравшись смелости, спросил, зачем, дескать, глава Ордена с таким невероятным прилежанием упражняется в своей знаменитой дыхательной гимнастике? Потому как в этом деле, как и во многих других, этот самый глава явно достиг несомненного совершенства, то есть лучше уже некуда. Разумеется, Лонли-Локли ответил ему что-то подобающее — о пользе постоянных тренировок, прилежании и всем прочем, о чем так любят говорить наставники. Хотя пользы от подобных проповедей, разумеется, никакой. Так, зубы заговорить, когда некогда или не хочется отвечать вопрошающему. И даже не потому, что такого рода вещи постигаются только на собственном опыте, да и то не сразу, а потому, что кое-чему бывший Мастер Пресекающий так и не научился. Великий Магистр Ордена Семилистника, одна из ключевых фигур во власти всего Соединенного Королевства, не умеет толком врать. Непозволительное качество для политика, хотя пока что удавалось обходиться иными средствами. Нет, не Перчатками, конечно же, но — нередко — знанием собеседников об их наличии. Но не будешь же грозить Перчатками собственным Старшим Магистрам, чтобы идиотских вопросов не задавали. Потому что врать глава Ордена не хочет, а сказать правду не может. Даже себе. Макс исчезает из сознания со своей неправильной — всегда слишком громкой — Безмолвной речью, со всеми своими интонациями и словечками. И Великий Магистр принимается дышать на восемнадцать счетов, постепенно увеличивая интервал между вдохом и выдохом. Нет, это совершенно не мешает ему перенести визит представителей Королевской канцелярии, вызвать секретаря и выдать ему список соответствующих поручений. Все это Лонли-Локли делает очень быстро, потому что времени у него нет. Кабинет Великого Магистра не защищен заклинаниями: в принципе, в него может попасть любой, кто владеет искусством Темного Пути. Потому шкатулка с Перчатками всегда стоит в углу стола, хотя прошлое этого самого Магистра защищает Орден от вторжения куда эффективнее. Ну и еще широко разошедшиеся среди трактирных завсегдатаев слухи о судьбе нескольких могущественных колдунов, сунувшихся проверить, такая ли уж хорошая реакция у нового орденского главы. Оказалось — такая. И даже немного лучше. Собственно, Кофе и привирать не пришлось. Для официальных недоумевающих давно составлено красивое объяснение о необходимости корректировки имиджа Благостного и Единственного в сознании горожан, открытости всем нуждающимся в помощи и прочем, столь же бессмысленном, сколь и высокопарном. Потому что не может же Великий Магистр открыто заявить, что с его точки зрения никакая орденская безопасность не может сравниться с тем, что Макс не сможет попасть к нему, когда это будет нужно. Или когда ему просто захочется. Впрочем, Максово «хочется» и «нужно» — почти одно и то же. И вот сейчас эта хорошо замаскированная предусмотрительность сэра Лонли-Локли того и гляди сыграет против него. Потому что если Макс не удовлетворится разговором по Безмолвной речи и решит нагрянуть, то — все. Совсем, окончательно. Не проходит и пяти минут, как кабинет пустеет. Вообще-то Великий Магистр никогда не думал о том, что ему может понадобиться место, где он может спрятаться от Макса. Даже такому убежденному любителю абстрактных логических построений, как бывший Мастер Пресекающий, не может прийти в голову, что однажды ему не захочется видеть того, кто олицетворяет для него весь Мир. И даже не один Мир. И еще саму жизнь, с ее вкусом, и запахом, и нежеланием отпускать каждый проживаемый день. И то, что скупо называется счастьем. И еще что-то неуловимое, неназываемое — понятные только им шутки, внезапные побеги в только что сотворенную реальность, горечь очередного неизвестного напитка на губах, скользящие в ладони пальцы, ласкающие столь интимно, что впору покраснеть от того, что это все происходит на Большом Королевском приеме. И обнимающую во сне руку, и теплое дыхание в спину, и уютно стучащий по крыше дождь, и пляшущие на стене ночные тени, потому что даже у очень могущественных колдунов, оказывается, не получается спать, когда нежность рвет изнутри от неумения ее выплеснуть. И на следующую ночь тоже, и снова, и снова. И тени ветвей старого вахари стараются отвлечь его как могут, и он уже помнит рисунки всех их танцев, и все равно, все равно... Но что самое удивительное — такое место у него все-таки есть. Великий Магистр уходит — убегает — Темным путем, едва ступив на песок сбрасывает мантию, сдирает с себя скабу и, закрываясь от Безмолвной речи, спешит в недружелюбные волны, скалящиеся пенистыми пастями. Это единственное место, куда Макс попасть не может, да не слишком и рвется. И сейчас — как нередко бывало и прежде — Лонли-Локли понимает, что только тут у него получится то, что он должен сделать. И это — ничуть не легче того, чего он делать не должен ни в коем случае. Не должен: сомневаться, полагаться на все свои знания, весь свой опыт, привычки, а главное — на мышление с его беспощадными логическими построениями. Зато должен совсем немного: верить в то, что Макс завтра шагнет из ниоткуда на теплый ковер в его кабинете, как всегда сделав это без предупреждения. Такой обычный в своей необычности, знакомый до самого мелкого жеста, самой тонкой лохматой прядки, самого кончика неровно обгрызенного ногтя. Непонятный. Пугающий. Невероятно могущественный. Никогда не бывший его Максом, что бы ни думали по этому поводу они оба. Живой. И невредимый. Лонли-Локли устраивается в своем излюбленном местечке — на мелком ровном белоснежном песке, приятно ласкающем спину плавными перекатами. Сзади и сбоку два камня, принесенных сюда из Оуринхойских гор. Море обточило, обгрызло бока и сколы, придало шершавой мягкости, кажущейся здесь, под водой, почти нежной. Теперь никакое течение не унесет его далеко от берега, даже если он крепко уснет или погрузится в транс. Великий Магистр вытягивается во весь рост и принимается отменять привычного себя. Никогда не было дней, ночей и вечеров, проведенных в орденской библиотеке молодым глупым заносчивым мальчишкой. Не было бесед с сэром Джуффином, округлых залов Королевского Университета, рукописей Незримой Библиотеки, инкунабул из тайного архива Магистра Нуфлина. Не было записей о соотношении пространства и времени, основополагающих знаний о преобразовании разных видов магической энергии, зазубренных еще в юности правил сочетания и несочетания четырех основных элементов. Нет, бывшие адепты Ордена Дырявой Чаши не умеют дышать под водой. Их отношения с этой стихией куда сложнее, чем может показаться со стороны. Чистая энергия генезиса всего сущего, заложенная в самой жидкости, позволяет — при должном умении, конечно же — соприкоснуться с ней, подчинить тело и сознание ее ритму. А ее саму — сознанию. Удержать воду в дырявом сосуде, став некой частью себя этой водой. Или довериться и раствориться в ней на время, позволив телесной оболочке существовать словно бы в материнской утробе, не думая о дыхании и прочих мелочах. Но ритмичных вдохов и выдохов не хватает. И очень хорошо. Сейчас вся его личность — привычная маска, подчиненная необходимости и размеренности, — не просто досадная помеха или надоевшая личина. Сейчас она — смертельная угроза. И Лонли-Локли перестает думать про вдохи и выдохи. И думать вообще. Ну должен же он был хоть чему-то научиться у Макса. Память услужливо разворачивает живую картинку: зеленовато-серебристые лунные отблески, очертания пальцев с неизменной сигаретой, худые колени, острые локти, лезущая в лицо прядь чужих волос. Шурфу интересно и странно, потому что Макс прочитал подвернувшийся под руку трактат о природе сновидений, сделал из него парадоксальные, но совершенно неоспоримые выводы и решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы ими поделиться. Лонли-Локли сдержанно-уважительно хвалит его логику и изумляется, слыша в ответ задорный мальчишеский хохот, перемежаемый непонятными восклицаниями про передающиеся каким-то странным путем навыки. Кажется, речь шла о практике обмена энергией или знаниями во время соития. Тогда Шурф так и не понял, что же так развеселило его неугомонного Вершителя: метод не сказать чтобы новый, скорее, настолько известный, что уже почти не используется из-за очевидного неудобства. Ведь обмен знаниями может быть разным, и телесные радости при этом не всегда уместны... Это хорошее, правильное воспоминание, и Великий Магистр усилием воли заставляет себя перестать думать об истории и теории. Просто радуется той — давно прошедшей — ночи, приятной истоме довольного тела, звуку голоса, теплой темноте, бережно хранящей аромат цветущего сада. Ощущению Макса рядом. А еще тому, что у него получается. И снова принимается вспоминать. Мягко улыбается, не чувствуя, как по лицу скользят блики заходящего солнца, любопытно проглядывающего через толщу воды. У него их много, этих воспоминаний — хватит не только на сутки, а даже на пару лет при должном старании. Но сейчас он отбирает самые яркие, самые живые. Не вырывает их из своей памяти, а свою память заставляет отступить. Так откатывается волна, оставляя на берегу тяжелые камни. Так ссыпается под ветром песок, оголяя корни огромных деревьев на краю пустыни Хмиро. Он не знает, сколько часов ему надо провести здесь, потому что Максовы «утро», «вечер», «завтра» и «вчера» так же непредсказуемы, как он сам, и могут случиться в любой момент времени. Что останется после этого от него самого, он тоже не знает. Но это сейчас волнует Лонли-Локли меньше всего. А потом, в какой-то растянувшийся, не кончающийся, не начавшийся момент времени шершавый каменный бок дружески подталкивает в плечо, и оказывается, что он вполне помнит себя, и даже помнит, как можно быстро выбраться на берег. А еще подходящие случаю заклинания, и Темный Путь до Иафаха, и закат над Хуроном — закат следующего дня, хвала всем Магистрам — и распоряжения, оставленные секретарю, и очередной перенос встречи с Канцелярией, и тезисы нового курса базовой боевой магии для новых послушников. И еще прекрасно помнит, как заставить тело дышать на двадцать, а потом на двадцать четыре и на двадцать шесть, отгоняя панически мечущиеся мысли, заставляя себя не следить за временем. А потом Макс как ни в чем не бывало сходит с Темного Пути и чуть виновато улыбается, и привычно заглядывает в лицо, чуть наклонив голову. Память обрушивается лавиной, грозит близким безумием, а облегчение так велико, что остается только поблагодарить надежную орденскую мебель, которая помогает ему усидеть — вместе со всей этой памятью, и этим шквалом, и этим облегчением, и Иафах, кажется, чуть заметно вздрагивает, и от ладони по столу идут трещины, и это все вдруг возвращает Великому Магистру самого себя. Лонли-Локли подходит к окну и, наслаждаясь вернувшейся способностью мыслить, пытается понять — зачем? Зачем это все? Необходимость? Чушь — в Угуланде не могло произойти ничего настолько серьезного, о чем он бы не знал. Стечение обстоятельств? Жизнь, конечно же, весьма непредсказуема, но такие обстоятельства — редкость даже для очень могущественного колдуна. Тогда — зачем? Не тешить же себя надеждой, что Макс сделал это... из-за него. Чтобы восхитить, привлечь внимание, обсудить, порадовать новостью. Словом, из-за чего-нибудь настолько нелогичного, что это только и может быть правдой. — Зачем? Макс смотрит на него, медленно моргает, а потом недоуменно дергает плечом. Ну да, все верно. Отданное, вспомнившееся и забытое, пережитое заново, вырванное из себя, как трепещущее сердце из живого тела, словно бы стекает вниз, капает с пальцев. Лонли-Локли целует Макса — так, как целовал сотни и сотни раз, казалось — всегда. Отвечает на какие-то нелепые, неуместные — правильные для Макса — вопросы. Оглядывает его всего, целиком, как художнику полагается оглядывать законченное творение. Кусок своей памяти, лучшую часть себя. Жизнь. Стоящую на ковре, перед ним, настороженно и непонятливо глядящую светло-карими сейчас глазами. И отворачивается. Потому что его нынешняя личность целиком подчинена работе. Потому что больше он не может сделать ничего — ни дать, ни взять, ни даже обрадоваться. И это кажется Лонли-Локли вполне справедливым и даже выгодным обменом. Впрочем, он никогда особо не умел торговаться.