Крен

Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать. Екклесиаст

И я вваливаюсь в Ехо так, что снова падаю на колени, да еще ударяюсь о пол лбом, словно мое тело спешит поблагодарить неведомые высшие силы, или древних Магистров, или Стержень, в общем, кто бы вы там ни были, слышите? — спасибо. Я выпрямляюсь и потираю спину, отнюдь не благодарящую меня за этот акробатический этюд. Обнаруживаю, что у меня обожжена и саднит ладонь, и эта боль словно бы окончательно собирает меня из кусочков, делает самим собой, Максом. И тогда я вспоминаю, что за годы жизни в Угуланде начал видеть в темноте — конечно, не так хорошо как местные уроженцы, но все же. И узнаю место, где я оказался — камеру Шурфа в Холоми: книжные полки у стен, широкий стол, демонстрирующий окружающему миру в моем лице идеальный порядок, и только потом замечаю самого Шурфа. Как ни странно, он не просыпается от моего несомненно не ритмичного и слишком громкого дыхания, а продолжает спать, дыша так беззвучно, что я отчего-то пугаюсь. На цыпочках — хотя ковер надежно глушит шаги — подхожу к нему, усаживаюсь на пол рядом с кроватью и вглядываюсь в его лицо. И думаю: может ли так быть, что в этот самый момент он снова пытается мне присниться? Хотя вряд ли Джуффин попросил его об этом вторично, а без просьбы он наверняка не стал бы этого делать. Я сотни раз засыпал и просыпался с ним рядом, но уже не помню, спал ли он когда-нибудь вот так: ровно лежа на спине, вытянув по бокам руки, чуть запрокинув голову, дыша очень легко и бесшумно — будто и не дыша вовсе. Словно убранный в коробочку солдатик, терпеливо ожидающий, пока его на время оживит игра непоседливого мальчишки; замерший по стойке смирно в вечной готовности подчиняться указам и распоряжениям. Я кладу ладонь ему на щеку — так, чтобы кончиками пальцев погладить висок. В конце концов, я только что вырвал, выиграл это право у того, с кем ни Джуффин, ни Шурф не смогли справиться в одиночку. А у меня получилось. Потому что я шел спасать не какой-нибудь там Мир — а его. И сейчас, в данную секунду, мне совершенно все равно, как он отнесется к моим прикосновениям. И я тут же обнаруживаю, что лихо наврал самому себе. Потому что Шурф поворачивает голову, сонно и оттого неуклюже прижимается губами к моему запястью, и мое сердце стремительно мигрирует туда, к ладони, словно пытаясь коснуться его губ. Настоящего его. А потом он открывает глаза и резко садится на постели. И таращится на меня наверное целую минуту или даже две. — Не надо спрашивать меня, что я здесь делаю, потому что я еще ничего не делаю. — Принимаюсь тараторить я под его взглядом, ну просто мне же надо говорить хоть что-то, чтобы он не заметил, как какая-то теплая гадость щекочет мне щеки. — Оказывается, это был вовсе не Джуффин, хотя я и вправду не мог попасть в Ехо, но к тебе смог, понимаешь? Ты понимаешь? Лонли-Локли чуть качает головой. — Хороший вечер, Макс. Нет, я не очень понимаю. У него ясный, спокойный, совершенно не сонный голос, и мне, наверное, лучше от него отодвинуться. Но я остаюсь на месте. — Знаешь, я уже говорил тебе это, но скажу еще раз. Я не могу без тебя. Нет, не так. Меня без тебя нет. Это не я. Вернись, пожалуйста. Не надо отдавать мне мое сердце и все прочие потроха, просто верни... себя. И меня заодно. Но он опять качает головой, я даже еще не успеваю закончить. — Не получится, Макс, — он говорит это с такой невозможной для нынешнего себя мягкостью, что я принимаюсь зачарованно вслушиваться в интонацию, с трудом улавливая смысл. — Той части меня больше не существует. Я отдал ее, чтобы тебе было куда вернуться тогда с Темной стороны. — Кому отдал? — ошарашенно переспрашиваю я, совершенно не ожидающий подобного натурального обмена. То есть вот эта его маска идеального сэра Лонли-Локли — это вовсе не изощренный способ наказания меня? И, может, даже вообще не маска? Он делает какое-то легкое движение рукой. Мол, не спрашивай. Или «не стоит об этом говорить». — Это невозможно, — Шурф на всякий случай еще и кивает, словно сомневается, что до меня доходит сейчас человеческая речь. — Но тем не менее, я рад, что ты вернулся. Утром ко мне зайдет сэр Камши, и он выпустит тебя. Полагаю, появление кого-либо в Холоми нельзя счесть преступлением в отличие от исчезновения, и... Я не слушаю его. Невозможно? Невозможно?!? Да ведь Шурф сам дал мне подсказку! Как, в общем-то, и бывало почти всегда. Я действительно специалист по невозможному, так ведь? Я складываю пальцы щепотью и прищелкиваю ими. И не думаю сейчас о том, что колдовать в Холоми нельзя, точнее, можно, но этому надо специально учиться. Лонли-Локли вот умеет, но наверняка не колдует — идеальный заключенный, омерзительно скучный и не доставляющий никаких хлопот. Небось и работает еще, составляет отчеты Джуффину, да еще и рад этим заниматься, педант и зануда! А Джуффину только дай на кого спихнуть... Я злюсь как-то разом, остро, переживаю эту злость и даже решаю подышать на счет — вдруг поможет? Но мой светящийся зеленоватый шарик все-таки впечатывается Шурфу в лоб, и я начисто забываю, о чем только что думал. Я говорю быстро, очень быстро, потому что совсем не хочу, чтобы он называл меня «хозяином». Этого просто не должно произойти. И не происходит. Потому что я совершенно точно знаю, что мне нужно, и не раздумываю над формулировкой. — Верни ту часть себя, которую ты из-за меня потерял, и избавься от моей власти. Шурф даже не моргает, пристально смотрит на меня, и его глаза чуть заметно светятся. А потом он наклоняет голову и вдруг словно бы всхлипывает, а я с острой жадностью вслушиваюсь, как сбивается его ровное — идеальное! — дыхание, словно он собирается заплакать и пытается протолкнуть в себя воздух. И тогда я обнимаю его так, будто это он нуждается сейчас в утешении. Стискиваю плечи, впиваюсь пальцами в спину, не могу вдохнуть, потому что он, кажется, не дышит тоже, и не отпускаю его, и не смогу отпустить ближайшие пару вечностей. — Хорошо, что ты в тюрьме, слышишь? Мы просто не откроем дверь этому надоедливому Камши, запремся изнутри... — И умрем от голода? — А Щель между Мирами? — Но двери в Холоми нельзя запереть изнутри, только снаружи. — Какая ерунда, — я умолкаю, вжимаясь в его шею, и слышу, всем собой ощущаю, как его сердце принимается стучать все чаще, словно до этого оно не билось вовсе. — Ерунда? — я готов поклясться, что он улыбается, когда спрашивает это. Едва заметно, как может только он. И тут я вдруг понимаю, как я устал. Словно с момента своего ухода из Ехо я не отдыхал вовсе, ни разу не сомкнул глаз, и при этом не Миры уничтожал, а, скажем, разгружал цемент и при этом непрерывно решал в уме логарифмические уравнения. Я подталкиваю Шурфа в плечо, и он послушно двигается, заползаю на постель, с усилием втаскиваю ноги — каждая весит так, словно изваяна из того самого цемента. Обнимаю Шурфа и закрываю глаза. — Устал, — сообщаю ему, если он вдруг не понял. — Но Макс... Несомненно у Шурфа тут же возник мириад-другой вопросов. И он намерен мне сейчас их задать. А я при этом собираюсь спать и делать это долго. Даже и не знаю, как ему быть. Хотя нет — знаю. — Знаешь, я больше не буду вытворять такое со временем и Темной стороной, — сонно сообщаю я ему. Он хмыкает. — Правда не буду, — я даже не собираюсь обижаться на его неверие. Я исполнен благодушия, потому что, оказывается, когда твой Мир вдруг возвращается на место, никакого ликования не случается. Ни фанфар, ни эйфории, ни бабочек в животе, ни какой-нибудь еще живности в прочих мало подходящих для нее местах. Только покой и желание спать долго, очень долго, и знать, что за время твоего сна ничего не случится. То есть случаться, конечно, может что угодно, даже и вовсе сломаться и рухнуть, если ему так хочется. Но если Шурф будет меня вот так обнимать, то я, пожалуй, сначала высплюсь, а потом побегу склеивать и восстанавливать. А он у нас, как известно, умеет не отвлекаться от важных дел. Я чувствую, как он укрывает меня чем-то и вытягивается рядом. И не обращает никакого внимания, на то, что я наверняка натащил на себе в его постель песка. Но мне нельзя спать, пока я не объясню ему все. Иногда я очень ответственный. Ну и еще немного трус, потому что не хочу говорить об этом завтра. Когда я высплюсь – если такое вообще произойдет – мы будем решать, чем нам заняться после побега из тюрьмы. Ну раз он больше не Великий Магистр, а меня вообще отстранили от службы на неопределенный срок, надо же как-то использовать такую прекрасную возможность, пока Джуффин не спохватился и не вернул быстренько все по своим местам. И вообще побег их Холоми, по-моему, прекрасная тема для застольной беседы во время завтрака, когда бы он с нами ни случился. — Я просто не буду больше Вершителем. А значит и гулять поперек времени или в ритме вальса, или еще как-нибудь, как на самом деле нельзя и не положено, у меня не получится. — Пафос фразы оказывается смазан моим душераздирающим зевком. Шурф приподнимается и смотрит на меня. — Ты не можешь просто так играючи перестать хотеть быть Вершителем. Страх в его фразе проскакивает между первым словом и точкой, словно искра между двумя концами оголенного провода. — Знаешь, Шурф, на моей родине есть такие штуки, похожие на пузыри буурахри. Когда они взлетают, на них вешают по бокам мешки с песком. Тяжеленные такие, но необходимые при взлете, ну чтобы ветром не отнесло. Но вот когда такой пузырь или шар не может больше лететь, начинает крениться и вот-вот упадет — эти мешки сбрасывают. Балласт, понимаешь? — Я понимаю, но Макс, данное сравнение совершенно недопустимо, почему ты... Кажется, он так возмущен и растерян, что снова сбивается на сэра Лонли-Локли. Но я не собираюсь давать ему этого сделать. — И почему это ты считаешь, что я хочу перестать быть Вершителем просто так? Это, можно сказать, обдуманное и взвешенное решение. Разумеется, оно пришло мне в голову только что, но я отчего-то совершенно точно знаю, что на самом деле все понял еще в беседке леди Сотофы, в тот день, когда Шурф впервые оттолкнул меня. Потому что я совершенно не готов отказаться от привязанностей, морали и этики. Не готов отказаться от Шурфа. И не только потому, что всем, кроме него, нужен Вершитель-Макс. А потому что я. Так. Хочу. У меня слезятся глаза, но я все равно упрямо открываю их и смотрю на него. И думаю, что в тюрьме он похудел еще больше, не кормит его что ли этот Камши? Просто мне не хочется снова думать о том, что было. О том, что пережил он. А он молчит. Молчит долго. — Макс, давай ты выспишься, а потом мы поговорим с тобой об этом. Кажется, этот невероятный момент надо увековечить. Например, вырубить в граните. Скульптурная группа «Шурф откладывает неприятное дело на завтра». — Когда я высплюсь, мы с тобой поговорим о том, как ты попал в Холоми, и как нам теперь отсюда выбираться.,— я снова зеваю, и глаза закрываются сами собой. Поворачиваюсь, устраиваюсь удобнее, подтягиваю к щеке его ладонь и обнимаю его. — А как же... держать Мир? — он почти шепчет мне в ухо, словно и сам боится того, что спросил. — А свой Мир я и так держу, — и я легонько сжимаю пальцы, лежащие на его спине. — Ты не заметил?