Крен

Кто дрогнет хоть на мгновение, возможно, упустит случай, который именно в это мгновение ему предоставляла фортуна.  А.Дюма

И впервые за многие дюжины дней я оглядываюсь вокруг — не с неприязнью, конечно, этот Мир не сделал мне ничего дурного — но с непониманием, а что именно я здесь делаю? Соснами, значит, наслаждаюсь, песочек в ладонях перебираю. Молодец, сэр Макс, именно этим и занимаются на досуге обиженные на всех на свете Вершители, пока дорогие им люди... пока Шурф... Я с размаха бью рукой, вздымая тучу соленых брызг, рывком поднимаюсь на ноги и шагаю прямо в пенные прохладные объятия, которых почти уже не ощущаю: коридор между Мирами распахивается передо мной легко и радостно, принимая, как старый соскучившийся друг, давно зазывавший в гости. И мне кажется, что среди всего бесконечного пространства Хумгата кто-то выстроил лично для меня дорогу из желтого кирпича — нет, из мелких цветных камешков, которыми так любят мостить улицы в Ехо — ведущую прямиком к Миру Стержня: не вздумай свернуть, не вздумай отступиться. И я иду. Бесплотная прозрачная ограда оказывается там же, где была: я натыкаюсь на нее, когда мне уже кажется, что стоит протянуть руку — и я дотронусь до своей цели. Но чем сильнее я пытаюсь прорваться сквозь эту преграду, тем дальше меня отбрасывает назад, будто я сражаюсь с какой-то метафизической разновидностью батута. Впрочем, создатель этой стены должен был уже прекрасно меня изучить и понять, что своей упертой головой я могу пробить что угодно, включая собственный же страх. Это потом я буду пугаться, падать в обмороки, обмирать от невозможности того, что я совершил, но сейчас это неважно, сейчас я — Макс, я — Вершитель, который умеет управляться со своими желаниями ровно настолько, чтобы знать: Я хочу вернуться к Шурфу. Я прищелкиваю пальцами, хотя еще миг назад вообще не подозревал, что у меня в Хумгате есть тело — а может, его и нет, но я слишком хорошо помню, какие ощущения вызывает этот мелкий в сущности жест. Я отчего-то не сомневаюсь, что преграждающая мне путь стена живая, что мой шар подействует на нее так же, как всегда действовал на людей, животных, реки и города. Я Вершитель, я хочу, чтобы так было. И на сей раз я не сомневаюсь в том, что именно хочу ей сказать. Кажется, я кривлюсь в подобии усмешки, когда зеленоватые всполохи пробегают по тому, что я привык считать стеной, хотя при ближайшем рассмотрении это больше напоминает мыльный пузырь. Я пристально смотрю на эти переливы, а потом перестаю думать. ТЕБЯ НЕТ. Слова гремят у меня в голове, стоят в сознании пламенными буквами высотой до небес, накладываются на прозрачный шар вокруг моего Мира, и я вижу, как ограда начинает таять, плавиться, гореть, словно пластик, поднесенный к огню: коптится и съеживается, и становится все меньше, а дыры в ней — все больше. Мне хватило бы и самой маленькой, у меня ведь нет тела, я способен протиснуться в любую брешь — и я бросаюсь вперед, не обращая больше внимания на оплавляющиеся ошметки, разлетающиеся куда-то в бесконечное пространство Хумгата, я уже вижу Ехо так четко, словно снова патрулирую город с воздуха на пузыре буурахри, вижу темную ленту Хурона и остров Холоми, и... «Куда ты, Макс?» — стена изумрудного пламени взметывается у меня перед глазами, отрезая от города, и я на мгновение колеблюсь. Этого хватает, чтобы вышвырнуть меня обратно — из Мира Стержня, из Хумгата, из собственного сознания — и пришпилить к сухой растрескавшейся земле, словно бабочку к планшету, размазать меня по горячим камням, придавить сверху тонной, не меньше, раскаленного воздуха и заставить разлепить глаза. Передо мной на янтарной высохшей равнине пляшет столб режущего глаза зеленого огня, по небу этого Мира идут темные пятна, будто реальность вокруг разъедает кислота, облака срываются вниз едкими каплями, подбираясь все ближе ко мне, и я отчетливо понимаю, что мне не дадут выбраться отсюда живым. — Лойсо! — кричу я. — Ты обещал! «Я обещал не причинять вреда твоим Мирам, Вершитель, — мягкий, почти ласковый голос раздается у меня в голове. — Но я не говорил ничего про тех, кто выберется за их пределы». Столб пламени такой яркий, что у меня слезятся глаза, и такой горячий, что я вижу, как между нами начинает потрескивать и скручиваться сухая трава. — За что ты мне мстишь? — я никак не могу понять, все происходящее кажется мне бредом, который сейчас, вот в следующую секунду обязательно закончится. «Ты не слишком ценен для Кеттарийца, верно? Раз он так и не попытался тебя вернуть». — Он ведь сам дал мне понять, что мне стоит держаться подальше от Мира Стержня, — я с трудом заставляю себя подняться хотя бы на четвереньки, ощущая себя так, словно мне на спину взвалили вес всех Миров во Вселенной. Лойсо не отвечает словами, зато хохочет так, что вокруг поднимается ветер, горячий и безразличный; он закручивается вокруг меня в спираль, размазывая изумрудное пламя, скрывая остальной Мир, и только полуизъеденное червоточинами небо виднеется где-то бесконечно далеко наверху. И я наконец понимаю. Не было никакого предательства, никто не выставлял меня из моего Мира, рассчитывая, что я не вернусь. Джуффин не в издевку просил Шурфа узнать, где меня так долго носит. И это не он воздвиг ту стену, удерживавшую меня вдали. Не он, а тот, кто и сейчас пытается ловить на живца, на меня тех, кого я люблю. Не выйдет. Вес всех Миров вдруг перестает давить мне на плечи и начинает подталкивать меня снизу, будто решив сменить сторону в этой битве. Я поднимаюсь в полный рост, а потом взмываю в воздух — просто потому, что иначе сейчас не могу, удерживаться на земле гораздо труднее, чем позволить себе взлететь. Я выставляю руку прямо в поток горячего ветра, обжигающего кожу, ловлю в нем зеленое пламя, будто мелкие камешки в воде — я хорошо натренировался, просто раньше у меня не было стимула удерживать их в ладонях. А теперь вот есть. И когда моя рука начинает сама напоминать громадный искрящийся изумрудным огнем шар, я скатываю его, сминаю, уплотняю, будто леплю мистический горячий снежок, не давая упасть ни единой искре, ни единому зеленоватому отблеску. Я слышу, как внутри него воет и рвется тот, кого я еще несколько минут назад считал если не другом, то уж точно не врагом, и кто предпочел всю силу уничтоженных им Миров потратить на такую бездарную затею, как месть. Реальность вокруг меня тает и дрожит, удерживаясь на самом краю из последних сил, и я выныриваю из нее в Хумгат, последним движением отправляя в самый центр оставшегося островка растрескавшейся земли свой зеленый снежок. А через мгновение вижу, как едва тлевшая точка ядовитого Мира исчезает навсегда, становясь теперь уже вечной тюрьмой для того, кто не пожелал позволить мне быть рядом с теми, кого я люблю.