L'odeur des roses

— Моцарт там или нет? — Господин Розенберг, дело в том, что сейчас… — Моцарт там или нет?! — Но господин… — Моцарт там?! Или его там нет?!       Вновь Сальери приходиться стоять рядом с этой «сладкой парочкой». Было приятно осознавать, что он единственный адекватный человек в этом трио и это подтверждали многие другие, кто хоть единожды видел их.       Розенберг был идеалистом, пресмыкался перед всеми высшими чинами, был каким-то напыщенным, все время ходил с задранным вверх носом. В общем был не самым приятным человеком как внешне, так и внутренне. Хотя и сам Сальери иногда грешил излишним перфекционизмом. Штефани все время прыгал, как уже было сказано, как горный сайгак, особенно в моменты сильного волнения, коих было довольно много. Возможно он страдал гиперактивностью. Тогда это многое объясняло. А еще эта идиотская улыбка, никогда не сходившая с его лица. Многим девушкам нравилась его улыбка, хотя лично Сальери иногда казалось, что Штефани навряд ли интересуется девушками… Антонио же лишь стоял рядом и иногда обменивался несколькими фразами с Розенбергом.       Наконец они зашли в зал, где проходила репетиция Моцарта. У дальней стены было некое подобие сцены на которой уже сидели музыканты и стояла мадам Кавалери. По залу бегали несколько девушек, задорно смеясь. — О Боже… Сальери, послушайте, думаю нам стоит подождать за дверью…- данная ситуация явно смутила Розенберга, даже наверное вгнала в краску. Нельзя было точно сказать из-за огромного количества пудры и румян на его лице. Он пытался загородить собой обзор Сальери, что получалось у него весьма плохо — Франц был гораздо ниже Антонио. Среди мелькающих разноцветных пышных платьев, Сальери удалось рассмотреть и самого виновника суматохи, а также бегающего и, по своему обыкновению, припрыгивающего за ним Штефани. — Констанция! Ты обещала мне поцелуй! — весело выкрикнул Вольфганг прежде, чем его догнал Штефани, а девушки скрылись в дверях на противоположной стороне зала. — Господин Моцарт! Господин Розенберг- директор императорского театра и он… — Господин Розенберг! — юноша подскочил к Францу с эскизами своей оперы, — Вот ноты…       Сальери перехватил из рук музыканта пару листов и пробежался по ним глазами, пока Амадей что-то увлеченно доказывал ему с Розенбергом. Штефани переводил восхищенный и взволнованный взгляд с одного участника диалога на другого, хотя говорил пока один Моцарт. Пока его не прервал Розенберг. — Ах, ноты, ноты, ноты, ноты, — пародийным тоном произнес он, будучи раздраженным недавним казусом, — Слиш-ком мно-го нот! , — на каждом слоге Франц делал сильный удар своей тростью по паркету, что заставляло Штефани каждый раз нервно вздрагивать, -Ваша музыка, герр Моцарт, через чур натяжна, затянута и никуда не годиться! — с этими словами он еще раз ударил тростью. — Но как вы можете судить о музыке не услышав ни одной ноты?! — Вольфганг вручил Сальери остальные листы с нотами, начав эмоционально жестикулировать. — Я уже все сказал! — Розенберг направился к выходу со своей церемониальной походкой. Сальери заметил на лице Амадея ехидную улыбку, и тот направился за Розенбергом, передразнивая его походку в более наигранной манере, изображая павлина. По залу прокатился смешок, даже всегда сдержанного по отношению к подобным вещам Сальери сие действие заставило усмехнуться. Розенберг раздраженно обернулся, но Моцарт уже стоял абсолютно спокойно, глядя куда-то в сторону. Смех затих, а Розенберг вновь ударив по паркету тростью ушел и спустя несколько секунд за ним выбежала Штефани — он всегда и везде сопровождал его. В зале повисла тишина.