Цвет совершенства - чёрный

      В рождественские каникулы в Европе почти никто не работает. Но это ленивое обстоятельство никогда не касалось Майкла Рона. Не успел начаться новый 2022 год, как на верфях возникли критические проблемы с габаритами отсеков под водородные матрицы, и Эриксон вместе с рыжим спешно умчались туда. Старший был злой как чёрт, горели сроки важного заказа, и хотелось лично переломать хребты инженерам. Нужно было срочное, нестандартное решение, а в этом Морган всегда оказывался на высоте. Люсия провожала его с горьким чувством — в глубине души она лелеяла совсем другую мечту. На самом пороге был юбилей Эрика Моргана. 3 января всё многочисленное семейство собиралось на 75-летие своего патриарха, и принцесса всерьёз надеялась уговорить Мэла присутствовать. Ей хотелось наконец показать деду внука и просто примирить сына с отцом, закрыв застарелую родовую войну. Ещё до праздников она позаботилась о достойном подарке, но тяжёлая дверь захлопнулась, огромный чёрный «Кабан» с рёвом сорвался с места, и супруга унесло в ледяную метель. Было понятно: быстро они с Роном из Ставангера не вернутся, а значит, плакали все её планы.       Вечером Люси созвонилась с Яниной, сообщив невесёлые новости. Та выслушала её и, секунду подумав, безапелляционно заявила:       — Да и чёрт с ним! Просто приезжай сама. Отец мечтает увидеть Алекса, а не Мелько.       — Яни, но как? Это ведь неприлично, повод для лишних семейных пересудов.       — Брось. Ты такой же полноправный член семьи, как и все остальные. А твой сын, между прочим, единственный наследник рода по мужской линии. Единственный Морган в новом поколении.       Довод был слишком весом, и Люси решилась. Да, Мэлли никогда бы не одобрил подобного шага, но женщина чувствовала себя тем самым связующим звеном, без которого справедливость в этом доме так и не восстановится. В конце концов, если старик Эрик примет её холодно, она просто развернётся и уедет обратно в Берген. Люси решила одеться скромно, даже слишком просто после своего недавнего огненного триумфа в опере. Синее шерстяное платье без лишнего светского лоска, аккуратные маленькие серёжки и обручальное кольцо — вот и все её украшения. Главное — Алекс. Она просто привезёт дедушке внука и подарок, о приготовлении которого Мэл Морган даже не догадывался. Незадолго до Рождества «Erikson Hydrogen» выпустила ограниченную, строго закрытую серию настольных хронометров из титана и метеоритного железа для презентаций ключевым инвесторам и членам европейских правительств. В сердце этих часов под бронированным кварцевым стеклом тускло, неоново-голубым светом пульсировала миниатюрная демонстрационная ячейка — «вечный двигатель», наглядно показывающий работу твёрдого водорода. Не вечный, разумеется, но Майкл своими расчётами гарантировал часам лет пятнадцать бесперебойного хода. Люси тайно попросила выписать один экземпляр для неё, и супруге главы компании никто не посмел отказать. Это был идеальный юбилейный дар для старого писателя: прорывные технологии его сына, буквально вращающие шестерёнки времени.       Утром третьего числа Люси одела Мэллисона в тёплый комбинезон и уложила в детское креслице, заботливо устроенное в полноприводном Volvo V90. Шанти тепло проводила её. Молодая мать села за руль, и белая машина на шипованной резине уверенно взяла курс на Хардангер-фьорд. На заднем сиденье универсала, рядом с ребёнком, покоилась тяжёлая коробка из матового дерева. Погода за окном царила ужасная, но ехать ей предстояло не более полутора часов. Старое поместье Морганов, которое Мэл за глаза называл «Первородным Драконьим Гнездом», встретило её глухим январским морозным полумраком. Дом, сложенный из дикого тёмного камня на самом берегу замёрзшего фьорда, казался огромным спящим чудовищем. Из окон лился мягкий жёлтый свет, а у крыльца уже была припаркована целая кавалькада машин. Шесть пар супругов и холостой Ульфред были уже на месте, и всё её существо трепетно сжалось от предвкушения. Что её ждёт? А главное — как примет юбиляр свою последнюю невестку, по причуде судьбы сочетавшуюся браком с его старшим сыном?       Люси заглушила мотор, глубоко вздохнула, проверяя, хорошо ли застёгнут комбинезон на Алексе, подхватила малыша и решительно направилась к массивной дубовой двери. Если бы Мэл был рядом, насколько ей было бы проще! Но он бы не поехал, даже оставаясь в Бергене, его гордость ничем не сломить. Ей предстояло войти в этот омут семейных войн в одиночку.       Тяжёлое дверное полотно поддалось с мягким, вековым вздохом. Едва Люси переступила порог просторной, пахнущей можжевельником и старыми книгами прихожей, её окружило глухое, напряжённое эхо голосов из глубины дома. По спине пробежали мурашки, а вопрос, верно ли она поступает, бесконечно вертелся в голове. Из темноты коридора, ведущего в библиотеку, беззвучно выступила бледная, хрупкая женская фигура. Тихая, одетая вовсе не по-праздничному — в глухой свитер оверсайз и свободные брюки, она неожиданно вскинула к лицу руки и присела на корточки перед Алексом.       — Вы Люсия? Конечно, Люсия! А это сын Мэла... Боже мой, проходите! Отец места себе не находил, ждал вас с самого утра. Я — Нина.       — Здравствуйте, — Люси тепло протянула руку приёмной сестре мужа, которую раньше никогда не видела даже на фотографиях. — Мне очень приятно познакомиться с вами!       Люси знала, что Нина склонна к меланхолии и не всегда уравновешена. Но тем не менее она была из тех немногих в семье, кто никогда не держал зла на Мэлли. Она только тихо приглядывалась к нему и даже втайне сострадала его одиночеству и тяжёлому положению изгоя. Ей должно было быть около тридцати пяти, но выглядела она немного старше, вечно пряча в длинных рукавах исхудавшие пальцы. Нина почти не общалась со спесивыми жёнами братьев, и вовсе не удивительно, что именно она вышла в прихожую первой. Большинство родственников считали, что Нина постоянно пребывает в своём экзистенциальном кризисе, но сейчас её блёклые глаза загорелись тихим, удивлённым светом. Она была искренне рада.      — Люси! — тишину прихожей внезапно прорезал звонкий женский голос. — Ура! Они всё-таки приехали!       Навстречу ей из гостиной стремительно вылетела Янина, а вслед за ней дверной проём полностью перекрыли собой два здоровяка — Уилли и Фергус. Золотая копна волос на голове великана почти упиралась в потолок, а мощные мышцы рельефно выступали из-под облегающего спортивного джемпера. Яни в своём зелёном трикотажном платье пахла домашней выпечкой и свежей хвоей. Опустившись на колени перед племянником, она ловко расстегнула застёжки, и Фергус буквально выхватил семимесячного мальчонку из толстого зимнего комбинезона. Подкинув пухлого кроху вверх, к самой люстре, под весёлый, заливистый детский писк, Фергус громогласно на весь дом заявил:      — Здорово, малёк! Кулаки такие же стальные, как у отца? Вырастешь — жду у себя на ринге, сделаем из тебя человека, а не офисного планктона, как наши средние!       — Отстань уже от него, — вступилась Янина. Её тёплые руки ласково потрепали мальчика по кудряшкам. — Смотри, каким красавцем растёт... Весь в отца, те же глаза. А ты сам всё не мычишь, не телишься, бугай безмозглый!       Люси тихонько попросила Уилли принести из машины тяжёлую коробку с подарком, а сама медленно, преодолевая секундную нерешительность, вошла в гостиную. Праздничный стол ещё не был накрыт до конца, но бокалы гостей уже не оставались пустыми. Из кухни как раз показалась Варвара, несущая большое аппетитное блюдо.       — Надо же, принцесса соизволила явиться, — чванливо шепнула Анна, демонстративно поправляя свежую, натянутую пластику на лице, за которую она полгода воевала с Оррмаром.       — А где же наш великий водородный конунг? — злорадно подхватила Арина. — Не хватило духу явиться на юбилей к отцу после всех судебных тяжб?       Враждебное крыло семейства ещё явно не отошло от тотального оперного позора в Осло, и теперь все они рассматривали скромно одетую Люсию с явным, предвзятым прищуром. Дорогие цацки, в изобилии сиявшие на трёх женщинах, теперь казались вычурными и неуместными рядом с домашним, строгим теплом двух матерей. Их завистливые взгляды то и дело устремлялись на здорового, голубоглазого Алекса — обзавестись собственным потомством в своих элитарных браках все они как-то не успели. Фергус, пахнущий дорогим парфюмом и крепким пивом, явно плевать хотел на все эти кулуарные семейные интриги. Его сильная ручища шумно откупорила очередную бутылку, после чего он весело представил Люси своей жене. Ванэсса — подтянутая, гибкая и вечно неусидчивая — тепло заулыбалась Алексу и заметно заёрзала на стуле, едва услышав громкий вопрос мужа о том, когда же у них самих наконец родится сын. Глаза Люси искали юбиляра, но массивное кресло во главе стола по-прежнему оставалось пустым. В этот момент перед ней возникла ещё одна незнакомая пара — Ирвин и Эстелла. Мэл как-то рассказывал, что у них есть небольшая клиника, но младший брат занимался не столько медициной, сколько огромным садом вокруг поместья, создавая там воистину нуарную, загадочную мрачность. Впрочем, оба они были искренне приветливы и искренне рады увидеть маленького племянника. Радушно познакомившись, Люси тихо спросила у них:       — А где же господин Морган? Если он не рад нашему визиту, мы сию минуту уедем обратно.       — С ума сошла, перестань! — рядом вновь очутилась Янина, и от её лёгкого прикосновения к плечу Люси стало не так тревожно. — Отец сидит в своей старой библиотеке. Он никогда не выходит к гостям, пока мы накрываем стол. Ценит каждый миг, проведённый наедине со своими рукописями. Пойдём со мной, пока эти коршуны не начали считать караты в твоих пуговицах.       Оказавшись на уютной кухне с двумя сёстрами мужа, Люси усадила сына к себе на колени, чуть причесала растрепавшиеся локоны и бережно поправила на мальчике одежду.       — Мэл дома? Не перешагнул через гордость или всё ещё выздоравливает? — тихо спросила Янина, заглядывая Люси в глаза.       — Он в Ставангере, занят неотложными делами своей компании. Вы... разве знаете про покушение?       — Дорогая, твой муж — знаменитость масштабом со всю Скандинавию! — вздохнула женщина. — Доподлинно в прессе никто ничего не знает, но в деловых кругах ходят самые дикие слухи. Мы переживаем.       — С ним уже всё в порядке, — отрезала Люси.       — Не пускала бы ты его никуда, — хмуро буркнула Нина из своего угла. В духовке ароматно зашкварчало мясное жаркое. Нина закончила протирать полотенцем фарфоровые тарелки и подала женщинам знак, что пора возвращаться в залу.       — Идём, — Янина тепло коснулась плеча Люси. — Сядешь рядом с нами, и плевать на пустую болтовню этих куриц. Твой Мэллисон для них — как красная тряпка для быка.       — А Эрик правда нас ждал? — Люси подняла глаза на сестру.       — Конечно же, ждал! Где ты видела деда, который не мечтает обнять внука? — Янина тяжело вздохнула. — Думаю, он ждал всех троих... Но здесь уже устали выяснять, кто виноват в той давней ссоре, и действительно ли отец когда-то выгнал Мелько из этого дома.       Спокойно, выдерживая леденящий аристократизм, Люси устроилась за праздничным столом, удерживая безупречную, царственную осанку. В этот момент массивная дубовая дверь отворилась, впуская в гостиную терпкий, благородный запах дорогого табака, крепкого чая и старых пергаментов. Перед притихшим собранием родственников чинно и сосредоточенно появился сам демиург — 75-летний Эрик Морган.       Застолье тянулось томительно, словно тяжёлый, липкий сон. Стол ломился от домашних яств, Фергус шумно откупоривал бутылку за бутылкой, а его богатырский хохот то и дело сотрясал старые дубовые балки потолка. Братья пили много и парадно, пытаясь вернуть себе статус хозяев жизни после оперного краха. Анна, Варвара и Арина чванливо щебетали о закрытых показах и бриллиантах, но их фальшивый лоск выглядел как золотая антикварная ваза на лесном пикнике. Люси сидела молча, удерживая осанку, а семимесячный Мэллисон спокойно дремал у неё на руках, убаюканный теплом огромного камина. Сам демиург во главе стола был почти неподвижен и лишь следил за всеми как ожившее каменное изваяние. Он почти не притрагивался к еде. Его пытливые, пронизывающие серые глаза бесстрастно сканировали обстановку, уши ловили каждую колкую реплику, летящую с одного края стола в другой. Но Люси видела: взгляд старика раз за разом неотрывно возвращался к ней и к тихо сопящему младенцу. В этом внимании уставшего от всего человека читалась глухая, затаённая тоска. Посреди ужина Эрик медленно, демонстративно поднялся. Резное кресло с глухим, зловещим скрипом проехалось по старому паркету. Шум за столом оборвался в ту же миллисекунду, повисла звенящая, мёртвая тишина. Манфред судорожно расправил плечи, а Наум подобострастно замер, уверенный, что отец сейчас позовёт их — старших, обсуждать семейные дела и бизнес каждого. Старик оглядел сыновей с выражением Творца, недовольного своим творением, а затем сухо, отчётливо выговорил:       — Спасибо за поздравления. Я удаляюсь в кабинет. Люсия... бери сына и заходи первой. Нам нужно поговорить.       Варвара бледными пальцами с размаху хрустнула шёлковой салфеткой под столом, а у Наума в горле застрял глоток бурбона. Это была сокрушительная, публичная пощёчина всему их крылу. Дверь старой библиотеки закрылась за Люси с тяжёлым, плотным щелчком, отсекая застольную грызню братьев. Уилли молча занёс следом и поставил на массивный письменный стол коробку из матового дерева, после чего тактично испарился.       Библиотека писателя дышала первородной, книжной вечностью. Повсюду — от пола до высоких потолков — тянулись стеллажи, забитые рукописями, старинными атласами и книгами. На стенах висели рукотворные карты вымышленных цивилизаций. Пахло крепким чаем, можжевельником и терпким табаком, пропитавшим здесь каждый предмет. Старик Эрик встал у окна, глядя на заснеженный Хардангер-фьорд. Услышав шаги, он медленно повернулся. Его взгляд упал на коробку, а затем переместился на женщину.       — Садись, Люси, — морщинистые руки старика сами потянулись к ребёнку, бережно приподняли его. Дед устроил внука на коленях и долго, пронзительно вглядывался в его черты. — Похож на него.       — Он весь в отца, даже от моей индийской крови ничего не заметно. — Эрик кивнул и чуть улыбнулся одними глазами. В уголках этих суровых глаз на секунду проступила щемящая влага.       — Те же резкие линии, значит, та же упрямая кровь... — его раскатистый, глубокий голос прозвучал на удивление мягко. — Люси, что со старшим? Что там на самом деле стряслось в этих проклятых Эмиратах?       Женщина застыла под воздействием пристального взгляда этого человека. Она совсем не знала своего свёкра, совершенно смутилась, но отчётливо чувствовала в его голосе нотки глухой, затаённой отцовской тревоги.       — Не скрывай правду. Думаешь, мне не от кого узнать, что в опере в Осло этот дурак едва держался на ногах, и сам король взял его под личную опеку?       — Простите, я растерялась. Мэл уже в порядке. Он сейчас в Ставангере, иначе обязательно бы приехал.       — Сомневаюсь. Я знаю его, пожалуй, поболее твоего. Так что там произошло? Бойня за английскую реликвию? — Люси предпочла просто кивнуть, не распространяясь о деталях. — Идиот! Получить всё, что можно купить, и тут же погнаться за тем, что не продаётся за деньги... Как же это в его манере! Он точно уже выкарабкался?       — Да, прошёл почти месяц.       — Придурок. Хоть бы о сыне подумал.       — Возможно, его подставили, — Люси попыталась защитить мужа, но Эрик лишь хмуро покачал седой головой.       — Риск и опасность для него — как манна небесная. Но на пятом десятке пора бы перестать ходить по лезвию бритвы.       На несколько минут в библиотеке повисла тяжёлая тишина. Старик продолжал трепетно гладить и разглядывать внука, затем аккуратно отдал младенца матери и раскурил старую трубку. Шлейф густого табачного дыма окутал его серебристые волосы. Он криво, горько ухмыльнулся.       — Глупец... Какой же упрямый, гордый глупец, — низкий голос патриарха прозвучал приглушённо, с глубокой затаённой болью. — Он ни за что бы сюда не приехал, Люси. И ты сама это прекрасно знаешь.       — Он уверен, что ему больше нет места в этом доме. Что вы никогда не простите его и никогда не захотите видеть, — тихо, но твёрдо произнесла женщина. Морган-старший тяжело, со свистом выдохнул, выпуская изо рта плотную струю сизого дыма.       — Неужели он правда считает, что я выгнал его? Мэл ушёл отсюда сам, дорогая. Хлопнул этой чёртовой дубовой дверью так, что стены задрожали. И если ему так хочется во всем винить меня — пусть винит. Но я никогда не закрою дверей для долгожданного продолжателя рода. Приезжай, когда пожелаешь, а уж он пусть сам решает. Родной дом открыт и для него тоже.       Старик, попыхивая трубкой, вновь опустил взгляд на притихшего на руках матери младенца и осторожно протянул свои большие, узловатые пальцы к лицу мальчика, едва касаясь его пухлой щёчки. Люсия кивнула, еле сдерживая подступающие к горлу слёзы.       — Я мечтаю, чтобы вы помирились. И обещаю сделать для этого всё возможное. Нельзя жить в войне с родными.       — Ты уже сделала больше, чем возможное — женила этого упрямого олуха на себе и сделала отцом. Посмотри на меня, в семьдесят пять некоторые становятся уже прадедами.       — У вас есть внуки, рождённые Яниной. Александр — седьмой ваш внук.       — Но первый по мужской линии. Вам, девицам, не понять этого, — Эрик поднял на Люси свои холодные, но сейчас удивительно честные глаза. — Передай моему старшему сыну... Пусть засунет свою гордость нахрен в свои водородные матрицы. Я могу лишить наследства Манфреда, могу навсегда закрыть двери перед Наумом, Оррмаром и их алчными, бездетными бабами. Но я никогда не смогу выгнать из Драконьего Гнезда внука, который со временем и унаследует этот дом. Это уже его дом, а Эриксон-старший может подождать, не выгонит ли его отсюда в будущем собственный сын. Я слишком горд, чтобы бегать за ним по всей Скандинавии и умолять вернуться. Но, по-моему, теперь нам действительно есть о чём поговорить.       Люси держалась из последних сил — это первое знакомство со свёкром, эта тяжёлая, честная беседа стали для неё истинным испытанием. Но ни с чем не сравнить было внезапную радость от открывшегося известия: отец ждёт Мэла и искренне переживает за него. А значит, любит! Вопреки всему — любит! Чтобы возобновить прерванную беседу, она сделала аккуратный шаг к столу и мягко положила ладонь на коробку из матового дерева.       — Мэлли не знает об этом, господин Морган. Это... подарок от меня. Но это создал его талант, — щёлкнули скрытые пазы, и Люси бережно сняла деревянную крышку. В полумраке старой библиотеки, среди пыльных рукописей и старинных чернильниц, настольный хронометр внезапно вспыхнул ровным, фантастическим светом. В самом сердце сложнейшего часового механизма, запечатанная в кварцевую капсулу, тускло и мощно пульсировала ячейка «Erikson Hydrogen». Писатель, всю жизнь созидавший вымышленные миры на бумаге, наконец-то воочию увидел осязаемую физику Вселенной, которую его старший сын подчинил своей упрямой воле.       — Это прекрасный хронометр, благодарю, — негромко произнёс старик, и его седые брови чуть расслабились. — Но свой лучший подарок мне ты уже сделала, дорогая. Так что вольна сама просить у меня чего захочешь.       Люси поднялась, повыше подсаживая Мэллисона, и твёрдо посмотрела свёкру в глаза.       — У меня действительно есть одна просьба, мистер Морган.       Патриарх коротко кивнул, давая движением ладони знак не тянуть.       — Я хочу увидеть старую комнату Мэлли. И его рисунки. Я знаю, что всё это до сих пор хранится здесь, — Эрик аж негромко рассмеялся, качая головой.       — Вот так просьба! Оба вы с ним и верно сумасшедшие... Всё это там, на самом верху. Попроси Нину, она отведёт тебя. Только не таскай туда ребёнка — в заброшенной мансарде сейчас адски холодно.       — Я оставлю его с женщинами в столовой. Спасибо вам!       — Лучше оставь со мной. Не лишай счастья.       Эрик Морган ещё раз обнял мальчишку, что-то тихо прошептал ему в макушку и бережно прижал к груди. Люсия покинула старинный кабинет. Видимо, её беседа с юбиляром сильно затянулась, потому что два крыла за праздничным столом вовсю открыто ссорились. Манфред и Оррмар в ярости подскочили с мест, а из библиотеки уже доносился громовой голос старика:       — Янина, Уилли! Я жду вас!       В гостиной Драконьего Гнезда опять поднялась глухая ругань, слышны были испуганные приглушённые вскрики Арины и возмущения Манфреда, но Люси даже не обернулась. Интуитивно догадавшись, что Нина, должно быть, на кухне, гостья отправилась туда. На этот раз рукава черного свитера были закатаны — женщина молча мыла посуду, но её блёклые глаза при взгляде на невестку загорелись странным, умиротворённым светом.       — Нина... Мистер Морган сказал, что ты можешь показать мне комнату Мэлли. И его картины.       — Комнату я уже приготовила для вас, — тихо отозвалась скромница. — Она невзрачная, но я подумала, что вам будет приятно. А весь этот его авангард заперт в студии на чердаке. Там лет пятнадцать никого не было.       — Пожалуйста, покажи. Я только накину пальто — Алекс остался с вашим отцом, — Люси коротко кивнула. Приёмная сестра мужа выключила воду и принялась вытирать полотенцем руки.       — Так правильней всего. Я возьму ключ и лампу.       Она указала на лестницу, ведущую на самый верхний, полутёмный мансардный этаж дома. Ноги послушно шагнули по скрипучим деревянным ступеням, и по спине пробежала холодная дрожь предвкушения. На чердаке, под самой крышей поместья, морозный сизый воздух казался абсолютно неподвижным, а на старых половицах лежал тонкий слой нетронутой пыли. Нина достала из кармана потемневший от времени латунный ключ, вставила в скважину заброшенной мастерской и с трудом повернула его два раза. Замок поддался с глухим, зловещим скрежетом. Дверь отворилась, и Люси переступила порог личной, тайной цитадели своего любимого конунга. И в ту же секунду её синие омуты глаз расширились от ошеломляющего, величественного и пугающего визуального шока. Полное забвение... но стоило Нине поднять керосиновую лампу, как её колеблющееся пламя тускло выхватило пространство из вековой тьмы. Заброшенная студия буквально полыхнула в глубоких, огненных тонах. Носа коснулся резкий запах старой олифы и сухой пыли. Взгляд Люси завороженно скользнул по стенам, вдоль которых беспорядочно и сиротливо громоздились тяжёлые полотна. Одно из них — самое большое по размеру — висело прямо по центру деревянной стены и было завешено плотным брезентом.       Перехватив лампу, Люси подошла к картине, стоявшей с самого края. Тусклые лучи света вырывали из мрака сцену рождения звезды, написанную в жанре тяжёлой плазменной экспрессии. В кромешной тьме космоса под воздействием чудовищной гравитации взрывалось и скручивалось в спираль гигантское газовое облако. Краска была положена так густо, что центр полотна казался физически объёмным, раскалённым. Тяжёлая, осязаемая и фактурная техника формировала толстый слой масла — бугристый, застывший рваными пластами, как успокоенная лава после извержения вулкана. Рядом, под свисающей серой тряпицей, суровая норвежская скала раскалывалась пополам, и оттуда наружу, выжигая вековой лёд фьорда, вырывалось глубинное пламя жидкой магмы. Сбросив пыльную материю, женщина застыла перед монументальным тектоническим разломом, явственно осознавая: то, что сам он называл «дурной креативщиной», а Нина — «авангардом», на самом деле не что иное, как чистокровная трагедия истинного гения. В его голове, исполненной жёстких, академических идеалов, всё, что выходило из-под его собственной кисти, казалось ему несовершенным, уродливым искажением. Эти работы устрашали, но одновременно восхищали монументальностью замысла. Вокруг царили только глубокие, поглощающие цвета: сажевый чёрный, антрацитовый, багровый, ядовито-оранжевый и редкие всполохи леденящего неоново-голубого. Выжженная материя, перерождающаяся во что-то новое, и вырвавшийся наружу огонь. Никаких тонких, прозрачных лессировок — только суровые, яростные мазки, вбивающие краску в холсты стальными мастихинами и грубыми широкими кистями.       Отставив в сторону «Рождение Звезды», Люси столкнулась один на один с ликом жёлто-коричневого дракона. Его глаза, не выцветшие под защитой картины над ним, смотрели на неё из темноты как живые. Ящер, анатомия которого была выписана настолько тонко, словно её создавали Титаны Возрождения, созерцал её без капли злости или жестокости. Он казался брошенным ребёнком, наконец-то нашедшим мать... Под масляной кожей угадывались тяжёлые пласты мышц и натянутые сухожилия. У него не было крыльев, лишь первородная, космическая тоска изгоя.       — Нина... — голос Люсии вибрировал в спёртом морозном воздухе мансарды. — Но это ведь никакой не авангард!       Собеседница оставалась сдержанной, даже скорбной. Нина лишь вовремя перехватила коптящий фонарь, готовый сорваться из дрогнувших рук поражённой родственницы.       — Он велел забыть всё это и сам запер дверь сюда.       На полу, по углам валялись старые альбомные листы, искорёженные сыростью и временем. Изображения на них были уже навсегда утрачены. Но в душе женщины и матери сейчас горел тот самый огонь, что здесь, в тени и леденящем мраке, на много лет был предан забвению.       — Он же гений, Нина! Он писал собственную одинокую душу!       — Он обожал Рембрандта, Караваджо и Микеланджело, — тихо отозвалась золовка. — А это всё хотел сжечь.       Десятиградусный мороз уже вовсю начинал пробирать до костей, Нина глубже кутала озябшие руки в свои длинные рукава. А взор Люси неотрывно устремился на центральную стену. На ту самую огромную картину, скрытую от посторонних глаз грубой, дешёвой материей.       — Я могу её открыть?       — Ты — наверное, да. Только будет больно. И скорбно.       Люси подошла ближе и решительно дёрнула слежавшийся, заиндевелый брезент. Он сполз медленно, не сразу открывая взору то, что скрывал годами. Но время сберегло холст! Краски оставались сочными, густыми. Проведя рукой по картине, можно было физически ощутить рельеф хищных, экспрессивных мазков художника. Полотно выглядело монументально. Три огромные горные вершины, возвышавшиеся над багрово-кровавым морем, рушились гигантскими мегалитами под падающей на них тушей поверженного чёрного дракона. Одно его крыло было безжалостно сломано, взгляд пылал адской болью и яростью. Тяжёлый хвост и голова приближались к обречённым пикам, а самая высокая вершина уже пошла глубокими трещинами, принимая на себя этот страшный удар. Но очи чудовища горели первородным огнём Вселенной. Даже в холоде и во тьме мансарды Люси подивилась тому, как этот «дурной креативщик» умеет писать взгляд — высший, редкий дар для художника.       Чёрный демон размером с гору не просил и не умолял о пощаде — он был по-настоящему страшен в своём падении, но величественен! А его живые очи ярко-жёлтого цвета... Они мгновенно выдали всю скрытую суть. Эти глаза словно ждали долгие годы того момента, когда брезент наконец будет скинут, и этот застывший в краске взор увидит понимающую, любящую... Мать такого же бунтаря.       Люсия вздрогнула и инстинктивно сжалась, вдруг отчётливо поняв, что полотно безжалостно изрезано. Сквозь сажевый чёрный цвет, сквозь прорывающиеся экспрессивные всполохи багрового и ядовито-оранжевого пламени были видны саднящие до сих пор раны — два рваных, глубоких пореза, вывернувших наизнанку крыло дракона и его грудь. В этом страшном зрелище не было модернистского искажения — в них кричала, плавилась и исходила космической тоской одинокая, бунтующая душа её мужа, вся его созидающая сила и глухое отчаяние. Люсия бережно провела ладонью по холсту, едва сдерживая желание поцеловать эти жёлтые глаза чудовища, изображённые столь же совершенно, как лик Иоанна Крестителя.       — Как вы могли скрывать это? — тихо спросила она.       — Мэл в припадке ненависти к себе безжалостно полоснул по холсту ножом перед тем, как навсегда запереть эту студию и уйти, — меланхолично отозвалась Нина. — А я просто закрыла картину брезентом.       Хрупкая, домохозяйка, окончательно замёрзшая на продуваемом чердаке, коротко кивнула Люсии, давая понять, что уходит вниз, в тепло.       — Подожди, остановись! Я заберу этот холст с собой в Берген!       Вокруг них мгновенно возникла оглушительная тишина — если только можно считать тишиной то благоговение, которое испытываешь, находясь в самом эпицентре подлинного гения. Заледенелые руки Люси гладили рваные шрамы чёрного чудовища, поразительно схожие с теми, что сама она зашивала и лечила на теле Моргана. Её пальцы нисколечко не согревались от прикосновения к холодному маслу, но из самого сердца шёл обжигающий жар понимания — Его, истинного, настоящего. Того, чего ей никогда не открыли бы даже самые красивые светские ухаживания, и чего теперь вовек не отменят никакие грязные манипуляции низких, бесплодных завистников. Люси сама, превозмогая тяжесть, бережно сняла со стены картину. Фергус и Уилли, вовремя поднявшиеся на чердак, молча пришли ей на помощь и утащили подрамник вниз.       Чуть позже, в маленькой уютной комнатке, Нина принесла Люси целую потемневшую папку детских и юношеских рисунков Мэла. Маленький Алекс мирно спал, улыбаясь во сне, в первородном гнезде своего отца. А Люси при свете лампы бережно перебирала простые альбомные страницы, на которых несмелые карандашные наброски мальчика со временем перерождались в пугающий гений так и не показавшегося миру художника. В эту ночь она впервые по-настоящему ощутила себя частью этой семьи. Пусть сейчас расколотой, израненной распрями, но согретой теплом её первенца, неожиданным откровением патриарха Эрика и просто их великой любовью. Люси приехала в Хардангер-фьорд в глухом страхе, но теперь она вернётся в Берген и скажет своему мужу самое главное: отец его любит.       Глаза медленно закрывались на аскетичной узкой кровати, но в этот миг для неё не было ничего прекраснее, чем физически прочувствовать скрытую частичку Его прошлого. Во сне низвергнутый ангел или титан с иссиня-чёрными крыльями падал сквозь разорванные облака в пылающую бездну. Его тело, выписанное с безупречным рембрандтовским светом, стремительно устремлялось вниз, но Люси в самый последний момент успела схватить выброшенную вверх руку. Во тьме рельефные мышцы, израненная грудь и лицо представали живее, чем наяву. Его лик светился любовью и нечеловеческим, космическим одиночеством. Огненные всполохи снизу подсвечивали не то раскаленные угли преисподней, не то постель из лепестков диких роз...       Когда Люсия подъехала к бергенскому дому, на побережье уже вовсю начало темнеть. Ворота послушно открылись, и женщина увидела припаркованный во дворе огромный чёрный «Кабан». Эриксон возвратился — возможно, ещё вчера, но за последние сутки он ни разу не позвонил ей. Он обо всем догадался. По коже Люси мгновенно пробежал ощутимый холодок. Бережно вручив проснувшегося Мэллисона пожилой служанке, хозяйка вернулась к машине, осторожно вынула тяжёлое полотно с заднего сиденья, занесла в прихожую и аккуратно прислонила к деревянной стене. В ту же секунду фигура мужа в тёмном халате возникла перед ней подобно грозовой туче.       — Зачем ты притащила сюда эту мазню? — его глубокий баритон прозвучал глухо и угрожающе. — И вообще... зачем ты туда отправилась?       — Мэл, послушай меня... — её голос на секунду сорвался от волнения. Люси так и застыла на пороге, даже не начав раздеваться. — Я должна была поехать. Твой отец имеет полное право видеть своего внука. И он был очень рад, Мэл. Он искренне ждал нас, понимаешь? Он ждал всех троих!       Морган в глухой ярости мягко ударил кулаком по стене и, развернувшись, ушёл обратно в глубину гостиной. Скинув верхнюю одежду, Люсия решительно направилась следом. Она подошла к нему вплотную и, полностью проигнорировав всю его напускную, звериную ярость, мягко положила ладони на его широкую грудь под антрацитовым атласом, заставляя расслабиться. Выражение лица мужчины оставалось суровым и неприступным, но глубокая грусть в глазах выдавала истинную, кровоточащую палитру его чувств.       — Можешь не верить мне сейчас, но твой отец действительно любит тебя, — тихо, но сокрушительно твёрдо произнесла леди Эриксон, чувствуя, как под её тёплыми пальцами постепенно выравнивается его бешеный пульс. — Он безумно за тебя испугался, едва услышав кулуарные слухи о Дубае и твоей слабости в Опере. Он расспрашивал о тебе. И он ждёт тебя домой.       Эриксон на секунду закрыл глаза, судорожно выдохнул и хрипло ответил:       — Это всё пустые, официальные речи! Старик просто держит марку.       — Нет! Это говорит твоя уязвлённая гордость, Мэл. Прошу тебя, просто выбери день и съезди к нему в Хардангер-фьорд. Обычный будний день, когда в Драконьем Гнезде не будет всей этой стаи твоих братьев.       — Я не вижу в этом никакого смысла, Люси. Наша война окончена.       — Твой сын — это смысл! Как ты не понимаешь? — Люси заглянула в самую глубину его неоновых омутов. Он продолжал сердиться, демонстративно отошёл в сторону к окну, но женщина отчётливо видела, что внутри его монолитной брони что-то окончательно надломилось. Ледяной взгляд Мэла медленно, обречённо сполз к прислонённой у стены картине...       — Этот раненый дракон тоже ждёт, когда ты вернёшь его к жизни, — Люси нежно коснулась пальцами бледной щеки своего строптивого гения. — Твои руки, Мэлли, способны исправить содеянное. Ты можешь отреставрировать этот холст. Шаг за шагом, зашивая эту рану, ты исцелишь собственную душу.       Мэл молчал. Напряжение в его высокой, жилистой фигуре медленно таяло под треск каминных дров.       — Прошу, сделай это для меня, — прошептала она, заглядывая в его неоновые глаза. — Этот подарок станет мне дороже всех бриллиантов и рубинов мира. Обещаю, я повешу его там, где ты бываешь редко. Буду любоваться сама, если тебе до сих пор больно вспоминать ту историю.       Эриксон сделал несколько тяжёлых шагов к стене, одним резким движением руки сдернул остатки брезента на пол и в упор посмотрел на чёрное умирающее чудовище.       — Я видел его во сне, — глухо обронил он. — Как и всё то, что ты, наверное, там обнаружила.       — Значит, он живёт в каком-то другом, параллельном мире. И ему сейчас очень больно. Прошу, исцели его!       Морган бессильно опустился в кресло и закрыл лицо руками. Старые воспоминания мощно всколыхнулись в нём и однозначно растревожили упрямую душу. Закурив сигарету, он вдруг резко повернулся к жене и пытливо вгляделся в её лицо.       — Сомневаюсь, что он хочет вечно умирать, Люси. Он бы определённо предпочёл сидеть на самой вершине этой каменной громады, гордо расправив крылья.       — Так подари ему это! Нарисуй его заново! Мы повесим новое полотно в нашей гостиной и будем каждую минуту любоваться его триумфом. Но и этого, раненого — исцели. Я просто физически не могу смотреть на эти порезы.       Затушив окурок в пепельнице, Эриксон протянул левую руку и властно привлёк к себе супругу. Его сияющие голубые глаза долго, проницательно смотрели на неё, а ладони собственнически обнимали за талию.       — Что ты вообще нашла во всей этой старой ерунде?       — Ты сам не понимаешь, насколько это прекрасно! Я не прошу тебя устраивать публичные выставки, но чёрный дракон должен воцариться в нашей гостиной, — Люси мягко улыбнулась. Мужчина тихо усмехнулся, усаживая жену к себе на колени и зарываясь лицом в её мягкие, пахнущие морозом тёмные локоны. Хозяйка нового Драконьего Гнезда чувствовала, как спокойно, размеренно и ровно бьётся его сердце, и ощущала всем своим существом, как он по-настоящему счастлив, получив это признание.       — Хорошо, принцесса. Мы возродим чёрного дракона. Усадим его на самый центральный пик и повесим здесь. Раз ты хочешь этого — пусть так и будет. Не знаю, вернутся ли навыки... Но пусть он живёт. Своим гибельным прошлым. И своим новым, великим будущим.