Глава 54. Ледяной трон
9 июня 2026 г., 16:56
В апреле 2026 года «Ancalagon» величественно вошёл в порт российского Санкт-Петербурга. Имперский город, истинная столица и «Северная Венеция» лежал прямо перед глазами. А за ним — необъятная страна, самая огромная на карте мира. Соваться сюда в разгар политического кризиса изначально выглядело как чистое безумие, как абсолютное экономическое самоубийство. Но Мэл, глядя с крыла мостика на приближающиеся причалы, сейчас отчётливо вспоминал, как ещё в конце прошлого года, когда его левиафан только выходил на первые ходовые испытания, Эрик Морган категорично заявил своему старшему сыну:
— Замолчи и слушай! Я дал тебе сто миллиардов на твою верфь, и никогда не сделал бы такого, не понимая, что ты их отобьёшь до последнего цента!
Тогда, в тишине бергенской библиотеки, Мэл был настолько поражён масштабными планами отца о поиске фрахта на Балтике, что лишь смотрел на него с немым вопросом в глазах и не проронил ни слова.
— Запомни, во-первых, они там никакие не варвары. И многие их стратеги будут поумнее прикормленных шавок из Брюсселя, — пуская клубы дыма, чеканил Патриарх. — Во-вторых, Норвегия не входит в Евросоюз и не обязана подчиняться чужим идиотским требованиям. А вот мы с тобой на этом сыграем!
Ясности от его слов тогда не стало больше, скорее, напротив, за исключением одного известного и циничного обстоятельства: именно кризисы и войны — это идеальное золотое дно для тех, кто сумеет правильно приспособиться, найти свою суверенную нишу и вовремя её занять. Старик нащупал жилу и теперь, чопорно, с расстановкой выкладывал перед своим первенцем суть гениальной партии. В кабинете, как и во всём доме, не было в тот миг никого — только отец и сын.
— Эти ребята по ту сторону Балтики сейчас смешат мир, начисто разучившись воевать, но они по-прежнему отлично умеют проектировать и строить сложную военную технику, — продолжал Эрик, хмуро ухмыляясь. — А вот с коммерческим крупнотоннажным судостроением там беда, компетенции по контейнеровозам у них отсутствуют полностью. Ты же теперь держишь в руках игрушку, которая способна за один единственный рейс освободить этим русским крупный терминал, по крышу заваленный коробками TEU. Начинаешь понимать? — Мэл тогда лишь молча кивнул, но его светлые, пронзительные глаза продолжали излучать холодное недоверие.
— Кому предназначены эти контейнеры?
— Большая часть — китайцам, что-то в другие страны, но преимущественно азиатские, — мерно произнёс отец. — Гнать эти портовые завалы по железным дорогам и тем более грузить на фуры сквозь забитые восточные погранпереходы — сущее разорение для грузоотправителей. Так что выход у них один: суверенный контейнеровоз с колоссальной вместимостью.
— Везти миллионы их застрявших тонн через Суэцкий канал — не меньшее разорение хоть для нас, хоть для них, учитывая конвои и страховки, — хмуро парировал Эриксон.
— Верно, Мэлли. И именно поэтому Суэц нам вообще не потребуется, — старик хищно ухмыльнулся.
Морган-младший придвинулся ближе к письменному столу, его левая рука невольно выписала в воздухе недоуменный, вопросительный жест.
— Что же тогда? Каким маршрутом?
— Внутренняя, полностью защищенная транспортная артерия самой России. Северный морской путь.
— Но отец! Это же невозможно, он полностью закрыт для иностранных коммерческих судов!
— Пока закрыт, — безжалостно отрезал Эрик. — Поэтому ты прямо сейчас возьмёшь своего рыжего, поедешь с ним в Москву и лично пробьешь «Анкалагону» эксклюзивное разрешение ходить по СМП. Предложишь министерству хорошую, фиксированную долю своего дедвейта под их нужды — думаю, процентов тридцать-тридцать пять. Не забудешь намекнуть, что судно не оставляет ни грамма вредных выбросов. И заключишь контракт на расчистку петербургских и мурманских терминалов, обеспечив «Erikson Hydrogen» монопольной сверхприбыльной работой на годы вперёд.
В голове Мэла вся эта схема изначально рисовалась безумной авантюрой, покруче Дубая. Но с суровыми экономическими фактами спорить было бессмысленно: Норвегия и Россия имеют огромную общую границу в Арктике, вековой опыт совместного рыболовства в Баренцевом море, суверенное совместное управление Шпицбергеном и прямые, рабочие каналы связи по линии Ледового штаба. Норвежцы всегда вели себя куда более прагматично, тихо и осторожно, не скатываясь в брюссельскую истерику. Для Росатома и Минтранса дать разрешение независимому норвежскому судовладельцу — это идеальный, тонкий ход. Они не пустят к себе озлобленный ЕС, но на выгодных основах дадут добро суверенному и прагматичному соседу, который везёт их грузы, не загрязняет акваторию и плюёт на американские окрики из-за спины саудовского золотого щита. «Ancalagon» и сама верфь построены при колоссальных вливаниях принцев Залива. Попытаться арестовать или заблокировать его — значит объявить финансовую войну Эр-Рияду и Дубаю, которые в ответ могут просто перекрыть нефтяной вентиль или обрушить европейские рынки акций.
Кабинет старого писателя, «бредовые сказки» в голове которого уже не в первый раз превращались в гениальные бизнес-идеи, плотно наполнили клубы трубочного и сигаретного дыма.
— Не будет ли весь этот поход на Балтику выглядеть как открытая конкурентная война с Maersk? — Мэл исподлобья посмотрел на отца. — Ведь у нас с ними крупный, действующий контракт.
— Конкурентная война с одним твоим корытом против их семисот судов? Перестань, Мэлли. Это никакое не соперничество за глобальные объёмы перевозок, — цинично отмахнулся Эрик, — Это просто использование их слабости. В отношении России Копенгаген занял максимально агрессивную, непримиримую позицию. Дания грозится закрыть свои проливы и досматривать российские танкеры. Для Москвы это абсолютно недружественная территория, поэтому вход на СМП для Maersk закрыт наглухо и навсегда. А ты прорвёшься туда, придёшь в Финский залив и заберёшь с берегов этой лужи всё то, от чего датчане трусливо отказались.
«Ancalagon» ещё не завершил свои первые ходовые испытания в Атлантике, когда Майкл Рон в их бергенском кабинете окончательно разложил по полкам экономику этого грандиозного проекта.
— Если мы отдаём России 35% вместимости, это 8400 TEU. Остальным фрахтователям остаётся 15600. По какой ставке мы их грузим? — рыжий заговорщицки прищурился, готовый ввести озвученные Мэлом цифры.
— С европейцев, чьи контейнеры мы наберём на Балтике, я бы с чистой совестью содрал тройной тариф — за скорость и отсутствие рисков они заплатят ровно столько, сколько мы им скажем, — цинично хмыкнул Морган, пуская струю дыма. — С питерских берём двойной. Для их заводов это величайшее спасение, а для нас — гарантия того, что «Ancalagon» будет обеспечен сверхприбыльной работой на годы. Наш чёрный монстр не нуждается в грязном топливе. И не сидит на крючке у американских страховых клубов.
— Это верно, барыги из P&I на нас ни цента не наварят, — согласно кивнул Рон. — Как и подконтрольные НАТО порты со своим мазутом. Итак, прикинем... Восемь тысяч четыреста коробок по четыре тысячи долларов, и пятнадцать тысяч шестьсот — по шесть тысяч. Допустим, столько же мы соберем на обратном рейсе из Шанхая. Выходит двести пятьдесят четыре миллиона валовой выручки. Мы пока точно не знаем размера драконовских сборов Росатома за проводку по СМП, портовых пошлин и цену страховки, но выходит, что один круговой маршрут будет приносить нам около двадцати пяти или тридцати миллионов чистой прибыли. Семь-восемь таких рейсов, Мэл, и наш красавец полностью окупится. Этого реально достичь всего за полтора года работы. Такие показатели в нашей индустрии — абсолютный крах всех прежних правил.
— Звучит красиво. Осталось превратить твои расчёты в обретённую силу.
— Мэлли, в Брюсселе и Копенгагене от этого рейса у кого-то точно случится инфаркт. Юристы Maersk начнут строчить яростные депеши в Осло, требуя арестовать наше судно за нарушение санкционной блокады Балтики. Пригрозят отозвать все международные сертификаты регистра.
Эриксон лишь криво, леденяще ухмыльнулся, даже не повернув головы. На его бледных губах заиграла жёсткая улыбка человека, который уже физически чувствовал, как заберёт этот монопольный контракт с Россией и войдёт в закрытые арктические воды — туда, куда все остальные международные игроки только тщетно рвутся годами.
— Пусть строчат, SAU. Бумага нынче дешёвая, — его глубокий баритон прозвучал хлёстко в сыром воздухе причала Stord Verft. — Отец прав, мы не обязаны подчиняться истерике брюссельских клерков и способны размазать весь пафос европейских чиновников. Но главное даже не в этом. Наш «Ancalagon» защищён куда серьёзнее, чем они думают. Если кто посмеет замахнуться на него, шейхи помножат их капитализацию на ноль за один торговый день.
Мэл лениво затянулся сигаретой, глядя, как очередной многотонный контейнер плавно опускается в модульный отсек трюма. Зима заканчивалась, а вместе с ней испытания. Наступало время коммерческой фрахтовки. Юридический мост между Бергеном и Москвой старый Эрик выстраивал больше месяца, филигранно пользуясь геополитической ситуацией и откровенно смакуя чужие серьёзные проблемы, ради решения которых мировые державы в один миг меняют и свои мнения, и незыблемые прежде позиции. Майкл Рон закрыл эту сделку технически. Он застраховал «Ancalagon» через суверенные, независимые пулы Эр-Рияда, полностью выведя судно из-под потенциального юридического удара британского Адмиралтейства. А затем — провернул свой самый главный цифровой фокус: подключил навигационный комплекс гиганта напрямую к закрытой спутниковой системе ледовой разведки «Росатома». Теперь их бортовой ИИ в реальном времени видел движение каждого полярного ледового поля, графики дежурств атомных ледоколов и актуальные треки Минтранса. Контракт на вывоз застрявших контейнеров из Санкт-Петербурга стал для русских единственным легальным и безопасным окном в Азию в обход блокады НАТО, а для Мэла — эксклюзивным монопольным разрешением на СМП. «Ancalagon» получил право идти там, куда Maersk теперь не пустили бы даже под дулом пистолета. Под нацеленной ядерной бомбой.
***
Огромные причальные краны Бронки круглосуточно, с тяжёлым металлическим лязгом забивали выделенные грузовые места новенького контейнеровоза. Оставив Майкла координировать ночную смену, Эриксон уехал в город один. Ему нужно было побыть в тишине. Ночной Санкт-Петербург встретил Мэла угрюмым, тяжёлым молчанием. Апрельская ночь дышала сырым, пронизывающим холодом. Мэл шёл по Дворцовой набережной, плотнее запахивая воротник чёрного пальто. Снег в центре уже полностью растаял, и дороги были чистые, но запросто могло статься и так, что к утру под ногами вновь захлюпает мёрзлая каша. В русле Невы с глухим, зловещим шорохом тёрлись друг о друга серые торосы подтаявшего льда. Справа во мраке громоздился Исаакиевский собор, чей монументальный золочёный купол тускло отражал редкие жёлтые огни фонарей. Мужчина свернул на Сенатскую площадь и остановился у самого подножия Медного Всадника. Монолитный Гром-камень казался ледяной скалой, а сам Пётр, вскинувший руку над рекой, выглядел безумным демиургом, запершим Хаос в каменные берега. Морган долго смотрел на чугунные копыта вздыбленного коня. Миновав Адмиралтейство и бросив короткий взгляд в тёмные, пустые окна Зимнего дворца, он пересёк Дворцовый мост и спустился к Университетской набережной на Васильевском острове. Людей вокруг почти не было, спящий мегаполис казался величественным гранитным склепом. Остановившись у Академии художеств, прямо между двумя застывшими древними сфинксами, привезёнными когда-то из раскопок Фив, Эриксон опустил левую руку на холодный постамент и долго смотрел на тёмную воду. Из полумрака розоватых ступеней, ведущих к плещущимся волнам, вдруг бесшумно выросла огромная лохматая тень. Это был пёс — колоссальный, угольно-чёрный волкодав с мощной грудью и рваным шрамом через всё ухо. Уличный бродяга, похожий на инфернального стража преисподней. Любой прохожий в ужасе бросился бы прочь, но Мэл даже не шелохнулся. Пёс замер в двух шагах, глухо и предупреждающе зарычал, но, встретив ледовитый, неоново-голубой взгляд Моргана, внезапно затих. Зверь шумно втянул ноздрями сырой воздух, покорно опустил массивную голову и медленно, с каким-то рабским, преданным благоговением ткнулся мокрым носом в изрезанную дубайскими стёклами правую кисть Мэла. Камни чуяли твёрдость создателя, а хищник безошибочно чуял своего Тёмного Владыку. Ночной прохожий коротко, хрипло ухмыльнулся, потрепал пса по жёсткой шерсти на загривке и поднял глаза на сфинксов. Эта гранитная столица вызывала в нём странное, интуитивное уважение. Иногда, при случайно брошенном взгляде, город казался нарисованным. Но не маслом, а сероватой выцветшей акварелью. Яркие краски появлялись здесь лишь на пять месяцев, в остальное же время холодный кокон схлопывался, закрывая Питер от солнечного света и погружая его в блёклую дымку романтического уныния. Он был заложен когда-то безумным царём-корабелом наперекор всему миру, болотам и стихиям. Великое всегда рождалось из кромешной Тьмы и абсолютного, ломающего чужие хребты упрямства. Пёс глухо гавкнул в пустоту набережной, словно салютуя чужеземному конунгу, и растворился в питерском тумане. Мэл остался наедине с мыслями о Люси и предстоящем грандиозном плавании. Он отчётливо понимал, что совершил невероятный прорыв, выбив для «Анкалагона» этот эксклюзивный контракт и разрешение Росатома. Но ни единой каплей не сомневался в том, что первый проход по СМП не обернётся для них лёгкой прогулкой. Из этих суровых мыслей его выдернул глухой, ровный стук собственного сердца. Там, в далёком Бергене, в их уютном Драконьем Гнезде, его Королева Люси сейчас убаюкивала их троих сыновей. Его сберегающий, чистый огонь. Мэл судорожно вздохнул, чувствуя, как питерский морозный воздух обжигает лёгкие. Он выстрадал это право быть Первым. Он прошёл через пули, ножи и предательства, чтобы стоять здесь, на пороге Арктики, некоронованным королём мирового транзита. Прошлое было зашито мастихином на холсте. Впереди ждал Ледовитый океан. В Мурманске — самом крупном заполярном городе планеты — норвежский левиафан провёл совсем немного времени, только чтобы принять на борт опытного капитана-наставника. На третьи сутки пути, когда «Ancalagon» подошёл к узкому проливу Вилькицкого, полярная навигация внезапно выдала экстренное штормовое предупреждение. Резкая смена ветра погнала многолетние тяжёлые паковые поля прямо от архипелага Северная Земля, на глазах превращая пролив в гигантские ледяные тиски. Сжатие океанских масс началось почти мгновенно, заставив стального 400-метрового колосса впервые почувствовать себя жалкой щепкой. Бортовая система монотонно сообщала, что они находятся в самой узкой, критической и опасной точке всего СМП. Мэл, бледный, осунувшийся и уже вторые сутки не смыкавший глаз, неподвижно стоял на крыле мостика рядом со штурманом. Идущий впереди атомный ледокол «Сибирь» с ходу наполз на трёхметровый паковый торос, намертво завяз в нём и сбавил ход почти до полного нуля. Его шестьдесят тысяч лошадиных сил бешено, надсадно ревели на всю полярную пустыню, тщетно пытаясь весом огромного корпуса расколоть древнее препятствие. Пробитый ледовый канал позади атомохода начал стремительно, неумолимо схлопываться. Столетние ледяные глыбы с чудовищным скрежетом тёрлись по антрацитовым бортам «Анкалагона» с колоссальной силой в десятки тонн на квадратный метр. Стальной корпус электрохода стонал так, что у вахтенных в рулевой рубке закладывало уши. Поначалу команда была склонна считать сложившуюся ситуацию штатной для Арктики. Атомоход тужился, но ледовый затор не поддавался. Положение стало по-настоящему критическим, когда все в рубке внезапно осознали страшное: инерция четверти миллиона тонн гружёного до самого отказа модульного титана упрямо пёрла его прямо в корму застрявшего ледокола. На обычной дизельной установке они бы уже гарантированно раздавили русских, а сами — намертво засели в ледяной плен. Водородные матрицы работали на предельное удержание, но тяжёлый «Ancalagon» продолжал медленно, неумолимо приближаться к «Сибири». Морган хладнокровно посмотрел на мерцающий датчик нагрузки энергетических ячеек. — Шестьдесят пять процентов? Что это, SAU? Почему система держит лимит? — Мэл, автоматика не рекомендует давать больше, — Рон стоял рядом, став той самой Тенью, которой привык называться в даркнете, но теперь воплотившись телесно посреди этой белой стихии, бушующей в опаснейшей точке СМП. — Элементы могут сгореть! — Ты вообще понимаешь, что будет, если мы сейчас со всего маху врежемся в их корму? Прямо в сам атомный реактор? — хлёстко спросил Мэл. С минуту в рубке висела звенящая, мёртвая тишина — подобная той, что, должно быть, существует в вековых подземных криптах или внутри глубоко захороненных гробов. — Девяносто процентов отдачи контура! И полный реверс! — скомандовал конунг. Майкл лишь обречённо прикрыл лицо ладонью и сел в кресло. Пальцы Эриксона жёстко перевели рукояти электронного управления в крайнее положение, требуя от хай-тек системы невозможного. Левиафан всем своим огромным корпусом вздрогнул, утробно загудел. Фрактальные матрицы «Erikson Hydrogen» мгновенно выдали колоссальный, безумный крутящий момент, на который физически не был способен ни один традиционный двигатель внутреннего сгорания в мире. Огромные винты «Анкалагона» взревели на своём экстремальном ресурсе, перемалывая в белую пену ледяное крошево под кормой. Бешеная обратная тяга водорода буквально зубами вцепилась в воду, чудом гася страшную инерцию судна в каких-то ста метрах от ядерного щита «Сибири». Мэл своей рукой удерживал многотонную махину на этом пределе сил несколько долгих часов, лично контролируя каждый метр дистанции в бурлящем ледяном аду, пока ледокол наконец не пробил вековой затор и не вывел их караван на чистый, ровный припай моря Лаптевых. Северная стихия показала всю свою яростную мощь, но и чёрный кит не допустил её триумфа над собой. Это дикое, изматывающее физическое и нервное напряжение серьёзно надорвало организм конунга. Оставив управление на опытного штурмана, Мэл вышел на открытое крыло мостика, чтобы просто глотнуть свежего воздуха... Он ждал трудностей в этом походе, но даже близко не представлял, насколько легко полярный ад способен в один миг уничтожить и его стального гиганта, и все его великие планы на будущее. Уставший и опустошённый, он поднял глаза к небу, всматриваясь в далекую Полярную звезду. Строго на север — туда, где совсем рядом от их курса находился сам Северный полюс. Первородная магия накрыла «Ancalagon» позже, когда антрацитовый левиафан миновал половину моря Лаптевых и на полной скорости врезался в тяжёлые, паковые льды, пришедшие с юга с весенним потеплением. Чем дальше продвигалось судно по Северному морскому пути, тем сильнее Мэла душило странное, необоримое тектоническое притяжение. Шрамы от полученных ран начали глухо, мощно пульсировать, словно под курткой просыпался древний вековой контур. Мэл часами неподвижно стоял на открытом крыле мостика в глухой полярной ночи, в упор вглядываясь в чёрное бездонное небо, где зловещими зелёными сполохами полыхало Северное сияние. Мороз за тридцать градусов вместе с ураганным океанским ветром беспощадно убивали его человеческое тело, но Морган словно не замечал этого. На губах застыла ледяная корка, ресницы и вороные волосы густо покрылись белым инеем, а пальцы намертво прикипели к стальным леерам. Команда опытных норвежских мореходов испуганно смотрела на него со стороны и видела в этом силуэте самого Рагнара Лодброка. Или кого-то куда более древнего и пугающего... Вахтенные матросы то и дело тревожно докладывали о странном поведении хозяина и капитану-наставнику, и рыжему совладельцу компании. А Мэл в этот миг уходил в глубокий, смертоносный транс. Глядя на хаос взломанных ледяных торосов, подсвеченных неоновым сиянием, он вдруг испытал страшный, ослепительный ментальный удар. Архитектура этих полярных льдов вокруг, хищная геометрия обводов его собственного чёрного судна и тот самый инфернальный рельеф, который он три года упрямо вбивал мастихином в холст для Люси — всё это в одно мгновение сошлось в его голове в единый монолитный, пугающий узел. Он ничего не «придумал» на бумаге в Бергене. Его руки и разум просто пошагово воссоздавали то, что его душа знала целую вечность. Его с бешеной силой тянуло строго на север — туда, к Полюсу, в эпицентр вечного холода, где в недрах личного подсознания когда-то высилась его первородная, ледяная цитадель. Сила его истинной, опасной сущности просыпалась в нём на полную мощность. Арктика была его исконной, вечной территорией, и здесь, среди торосов, он окончательно возвращал себе статус Владыки. Умирая. От накрывшего понимания истины и дикого, пронизывающего холода в глазах густо потемнело. Сознание Мэла окончательно капитулировало, и его высокая, окоченевшая фигура начала медленно оседать на обледенелую палубу. Он замерзал намертво, уходя вслед за зовом Центра этого мира... — Мэлли! Какого хрена?! Мать твою, Эриксон! — тишину шторма прорезал яростный, испуганный крик Рона. Выскочивший из рулевой рубки Майкл, чьи датчики на планшете вовсю сигнализировали о критическом падении пульса партнёра, рванулся вперёд. Сквозь рёв ураганного ветра рыжий мёртвой хваткой вцепился в обледеневшее, неподъёмное тело друга. Задыхаясь от полярного воздуха, Рон упрямо поволок замерзающего конунга по настилу, буквально за шкирку втаскивая его в обогреваемую, залитую мягким светом приборов рубку. Хлопнула тяжёлая гермодверь, разом отсекая ледяной ад Арктики. Парень тяжело, надсадно дышал, трясущимися руками срывая с Мэла обледеневшую куртку и судорожно растирая его мертвенно-бледные щёки. Мэл медленно открыл глаза, в которых колеблющимся изумрудным пламенем отражался зелёный огонь Северного сияния, хрипло выдохнул плотную струю морозного пара и слабо, но победно улыбнулся другу: — Всё в порядке, Майкл... Всё в порядке. Теперь я действительно всё вспомнил. Мы идём правильным курсом. На Шанхай. — Да мать твою, я и без тебя знаю, что мы идём на Шанхай! Что ты вообще делал там, на открытом мостике? Я когда-нибудь просто не выдержу с тобой, Эриксон... — бедный компьютерщик в сердцах пытался заставить Моргана подняться и доползти до их каюты, но тот продолжал отрешённо смотреть в тёмный потолок рубки. — Ты не понимаешь, Майкл... я видел его, — спасительное комнатное тепло постепенно привело его в чувство, но глубокий голос Мэла по-прежнему оставался очень тихим и слабым. — Кого ты там видел? Белого медведя? — Трон, Майкл. Колоссальный Ледяной трон на самом Полюсе... — Мэлли! Ну какой, нахер, трон?! Там нет ничего, кроме воткнутой палки и бесконечных торосов! Вы, норвежцы, все поголовно помешаны на этих экстремальных координатах? Я думал, в нашей истории только один Амундсен был такой сумасшедший. — Но я отчётливо это видел... — Эриксон, ты просто словил тяжёлых полярных глюков от переохлаждения! А ну-ка марш в каюту и живо в постель, а я сейчас принесу тебе кружку горячего чая. Чем дальше «Ancalagon» по СМП отдалялся от заветной северной точки планеты, тем наваждение становилось менее явственным, постепенно ослабевало и таяло. Неустанная, злая забота Рона помогла избежать серьёзных медицинских последствий ночного инцидента на мостике, и через пару дней Мэлли был уже вполне здоров. Но ещё долгую неделю он втайне бредил этим Ледяным Троном и подземным, титаническим чертогом, стёртым и уничтоженным тысячи лет назад. Сидя рядом как нянька, рыжий старался вообще не отлучаться из каюты. — Я тут на досуге прикинул параметры идущего впереди русского гиганта, — Майкл задумчиво прищурился, выводя графики на экран. — Мэлли, у них на борту стоит судовой атомный реактор нового поколения. По сути — портативная АЭС, которая может без дозаправки колотить эти полярные льды годами. И знаешь, какой отсюда вывод? Мы им со своим водородом нахрен не сдались. Мэл сделал медленный глоток, поморщился от обжигающего нутро тепла и поднял на друга свои тяжёлые, неоново-голубые глаза. Взгляд его по-прежнему оставался подозрительным и холодным. — Майкл, ты твёрдо уверен, что всё это — не ловушка? Что, если эти угрюмые северяне дали нам зелёный свет по Севморпути только для того, чтобы подпустить ближе и банально выкрасть технологию наших матриц? Как в своё время делали их друзья китайцы. — Расслабься, Эриксон, твоя вечная паранойя сейчас работает совершенно не в ту сторону, — Рон хмыкнул, глубже откидываясь на спинку кресла. — Я же говорю: они полностью автономны в энергетике. Эти люди упаковали мирный атом в ледоколы и заставили его работать посреди этого белого ада, пока весь остальной цивилизованный мир тратил миллиарды на пустые бумажные эко-патенты и пиар. Им наш твердотельный водород сейчас вообще не усрался. Разве что лет через десять, когда они решат массово перевести на него автомобили в своих гигантских мегаполисах. Но до этого нам ещё дожить надо. Сейчас они платят нам двойной тариф, дерут с нас за ледовую проводку, получают независимый от НАТО транзитный канал и абсолютно довольны раскладом. — А Пекин? — Мэл чуть прищурился, глядя на индикаторы пультов. — Китайцы сожрут любые патенты, если у них появится хотя бы один шанс заглянуть в наш реакторный отсек. — А китайцам мы своего «Анкалагона» показываем только издалека, — рыжий сыто, хищно улыбнулся. — Мы просто доставляем им груз до причала в глубоководном Яншане. Чистая, сухая услуга логистики. Мы просто делим сферы влияния на этой планете, Мэлли. У русских, на Севере — тяжёлая атомная база на века и этот монопольный ледовый коридор. У китайцев — бесконечная фабрика мира. А у нас — летучая фрактальная матрица и единоличная монополия на самый быстрый транзит между ними. Мэл промолчал, медленно повернув голову к тёмному иллюминатору. Там, в кромешной полярной тьме, багровым заревом периодически вспыхивали далёкие ходовые огни ледокола, пробивающего их каравану дорогу на Восток. Война за источники колоссальной энергии... За суверенное право обладать технологией, меняющей саму энтропию этого мира. Эриксон прикрыл глаза, и в его памяти снова яркой вспышкой колыхнулся тот изрезанный когда-то мастихином холст с чёрным драконом. Какой-то древний, первобытный инстинкт внутри него глухо и отчётливо шептал, что человечество веками совершает одну и ту же роковую ошибку — лезет в демиургические тайны природы без должных расчётов, раз за разом сгорая дотла и сжигая в пепел целые цивилизации. Кто-то когда-то в незапамятные времена уже пытался запереть первозданное солнце в хрупкие гранёные кристаллы, и это кончилось тотальным Рагнарёком. А эти угрюмые полярные люди оказались практичнее — они просто приручили чистый огонь деления ядер, надёжно закрыли его в толстые стальные капсулы и заставили крутить гребные винты посреди вечных льдов... Когда «Ancalagon» миновал мыс Дежнёва и вошёл в Берингов пролив, Морган уже стоял на мостике. Зрелище было монументальным. Слева серой стеной уходила в туман американская Аляска, справа высились скалы Чукотки. Здесь, на узкой пограничной полосе между двумя мирами, русский атомный ледокол «Сибирь» выполнил свою работу. Огромный оранжевый гигант принял вправо, давая прощальный, оглушительный гудок, раскатившийся над пустыми скалами Диомида. Путь на юг был свободен. Антрацитовый левиафан, сбросив полярные оковы, набрал свои законные двадцать два узла и устремился в чистую воду Тихого океана. Через десять дней безупречного хода «Ancalagon» вошёл в устье реки Янцзы. Апрельский Шанхай встретил их удушливой тридцатиградусной жарой, пахнущей смогом, специями и раскалённым металлом. Контраст с полярными льдами был ошеломляющим. Огромный глубоководный порт Яншань, вынесенный на тридцать километров в море и соединённый с материком грандиозным мостом Дунхай, напоминал гигантский неоновый улей цивилизации. Когда 400-метровый угольной чёрный корпус «Анкалагона», покрытый глубокими полярными шрамами от торосов и белой солью океана, медленно причаливал к контейнерному терминалу, на пирсе замерли тысячи китайских рабочих и топ-менеджеров логистических госкорпораций. Майкл стоял рядом с Мэлом, сыто щурясь на мириады портовых огней и иероглифы на кранах. На экранах его планшета уже горели каскады подтверждённых транзакций — китайцы переводили миллионы за фрахт прямо на счета в Дубае. Число свободных мест стремительно сокращалось, пакт Эрика сработал безошибочно. Торговая блокада Запада была официально разорвана. Пока старая Европа замерзала в своих санкциях, Мэл Морган Эриксон связал Россию, Азию и Норвегию в новую, несокрушимую экономическую ось планеты. «Ancalagon» доставил свой первый груз, и это ознаменовало старт Рагнарёка мирового фрахта. Через сутки Шанхайский порт огласился неистовым рёвом сотен приветственных сирен и вспышками тысяч телекамер мировых СМИ. Весь мировой бизнес, затаив дыхание, в прямом эфире наблюдал за тем, как идёт разгрузка антрацитового гиганта. Из его титановых труб в чистое синее небо с лёгким шипением вырывался стерильный белый пар. «Erikson Hydrogen» доказали планете: их автономный водородный маршрут через Арктику — быстрее, дешевле и неуязвимее любых санкций, блокад и Суэцких кризисов. Пока двое партнёров стояли на крыле мостика, на планшете Майкла дальше разворачивался настоящий коммерческий Армагеддон. Мировые промышленные корпорации Азии и Европы устроили запредельную, яростную бойню за право зафрахтовать место на борту чёрного титана уже на его следующие рейсы. Объёмы предоплат и брони хлынули на счета молодой компании такой колоссальной, беспрецедентной лавиной, что Майкл лишь ошарашенно качал рыжей головой, созерцая, как цифры их полученной и перспективной чистой прибыли пробивают любые мыслимые потолки. Отчаянные репортёры и телеведущие без стеснения короновали Мэла статусом будущего первого триллионера Земли. — Мэлли... это безумие, — хрипло выдохнул Рон, демонстрируя другу экран, где графики заказов уходили в бесконечность. — Нам не перевезти всё это на одном судне. Одного кита не хватит! — Значит, мы построим ещё доки, Сау. И ещё китов, — Мэл больше не ухмылялся, в его голубых глазах, навсегда изменившихся после ночи на Полюсе, сверкнуло глубинное величие истинного Владыки. — Прямо сейчас отправляй команду инженерам на Stord Verft. Пусть заказывают новые партии стали. Мы закладываем систершипы. Немедленно. — Какое имя дадим следующему? Опять что-то из твоих забытых миров? — Мы назовем их «Kraken» и «Jǫrmungandr», — Морган поднял воротник куртки, глядя на бурлящий внизу мегаполис Шанхая. — Пусть эти морские чудовища выйдут в океан вслед за нашим драконом. Раз мы этого упрямо захотели — значит, так тому и быть. Всё только начинается, Майкл. Всё только начинается.
