Города в темноте

Don't you wanna come with me? Don't you wanna feel my bones on your bones? It's only natural the killers — bones

Название города Джонни не запоминает. Это и за город-то принять сложно: россыпь деревянных домов, покосившиеся сараи, магазин, рядом с ним — постоялый двор. И все это находится на одной улице, названной в честь местного политика. Политик этот предпочитает жить ближе к краю пустыни, где больше питьевой воды, а вой койотов не мешает спать по ночам. А здесь пейзажи повторяются: песок, чахлый кустарник и камни, под которыми от жары прячутся гремучие змеи и скорпионы, — в пустыне практически все, что ты встречаешь, собирается убить тебя и сожрать, на крайний случай — больнее ужалить. Джонни сидит на крыльце и сковыривает краску с одной из балок, на которых держится крыша крыльца. Когда-то дом был выкрашен в красный, но теперь краска облупилась и сходила маленькими чешуйками. Под ногтями у Джонни теперь тоже была эта краска, а еще — песок и крупинки табака. Он, в отличие от Джайро, который всегда выглядел хорошо, уже через два дня в пустыне смотрелся так, словно всю жизнь провел в одном из таких городков, мылся несколько раз в год — по числу дождей — и взял замуж двоюродную сестру, которая в тот же год умерла от чахотки. Без воображения Джонни и дня бы не выдержал посреди этого песчаного нигде. Джайро распахивает дверь дома и победным жестом поднимает над головой бутылку виски. Золото на его зубах блестит, и улыбается он в прямом смысле ослепительно. — Ты что, все хочешь выпить? Собираешься выиграть гонку с похмелья? — Эй, вообще-то я собирался с тобой поделиться, — он садится рядом и похлопывает Джонни по плечу. — Если не будешь таким занудой. От ладони Джайро по плечам и спине Джонни расходится тепло, и он может сосредоточиться только на том, чтобы не податься навстречу этому прикосновению всем телом. Джайро отпивает из горла бутылки и говорит: — Поедем затемно. Посмотрим, какое расстояние удастся преодолеть еще до восхода. Джонни не уверен, что идея с ночными скачками ему нравится, но попробовать все равно соглашается. Днем пустыня напоминает до красна раскалённую сковородку, ночью — ледник, в котором хранят продукты, так не все ли равно? Джайро протягивает ему бутылку, и на мгновение их пальцы соприкасаются. У Джайро пальцы горячие, как печка, и шершавые, как необработанное дерево. Джонни невольно задумывается: а какой же Джайро под одеждой — такой же горячий? такой же жесткий? Он отпивает из горла, и виски обжигает ему гортань. Джонни морщится, и Джайро смеется, глядя на него. — Еще и испачкался, — Джайро дотрагивается до его лица и большим пальцем стирает что-то с нижней губы. На пальце остается зеленый мазок. Помада.Только тогда, бросив взгляд на горлышко бутылки, Джонни замечает смазанные следы, оставшиеся от губ Джайро. — Вот мы, считай, и поцеловались, — хохочет Джайро, очень довольный своей шуткой. А Джонни делает еще один глоток и разрешает себе думать о том, как губы Джайро выделяются на его смуглом — слишком смуглом, чтобы это был просто загар, — лице. Наверняка эти губы очень мягкие, потому что помада защищает их от ветра и солнца. Джонни не то чтобы нравятся мужчины…Раньше он не задумывался об этом, потому что вокруг было полно женщин. Теперь же он мало что может предложить женщинам, так что обращает внимание и на мужчин тоже. Джонни скучает по прикосновениям. Он помнит, как женские руки обнимали его за шею, ерошили волосы на затылке и гладили спину, пересчитывая позвонки. Как девушки — не так чтобы их было особенно много — трогали его пресс, царапали, шептали на ухо что-то, к чему он никогда не прислушивался. Ему не хватает не столько секса — нижняя половина его тела теперь ни на что не годится, — сколько прикосновений, и иногда ему так жалко себя, что он начинает злиться на всех вокруг. Сейчас он злится на дурацкого Джайро Цеппели, который снова прикладывается к бутылке и на глазах становится более... фамильярным, сказал бы Джонни, если бы не провел последние два года в инвалидном кресле. Сговорчивым, думает Джонни сейчас. Темнеет. Владелец таверны выходит на веранду и зажигает керосиновые лампы. — Заходите, — говорит он. — Как холодно станет, обязательно заходите. Ужин вам оплачен. К лампам тут же слетается мошкара и несколько крупных мотыльков. Джонни слышит вибрацию их крыльев и надеется, что они не будут подлетать слишком близко к огню. Он испытывает что-то среднее между грустью и тревогой. Оно всегда просыпается под вечер, это чувство в груди — будто все вокруг несоизмеримо больше тебя, и ты чувствуешь себя оглушительно живым и оглушительно одиноким. Когда-нибудь он не сможет вспомнить, что чувствуешь, когда ладонь другого человека ложится в твою. Пора что-то с этим делать. — Не хочешь меня трахнуть? — будничным тоном спрашивает Джонни. — Ты помнишь, какую дистанцию нам предстоит преодолеть завтра? — чересчур быстро отвечает Джайро. Это не согласие, но и не отказ. Да и реплика скорее подходит Джонни. Это ведь он здесь заботится о здравом смысле (читает нотации, сказал бы Джайро). Джонни решает попробовать еще раз: — Нам обоим нужен отдых. — Ага, только я и пить-то не должен был, — теперь Джонни понимает, что Джайро над ним откровенно издевается. — Доброй ночи, — говорит он. Он обеими руками вцепляется в доски крыльца, слегка приподнимается на них и роняет себя в каталку, которая стоит внизу. Он направляется к своей палатке и, когда оглядывается назад, на крыльце уже никого нет. Джайро спит в одной из гостевых комнат на втором этаже дома, но для Джонни подъем на второй этаж — слишком хлопотное и унизительное занятие, так что он устраивается там, где город переходит в пустыню. Это место не отличается от всех прочих — песок, булыжники, кактусы, — а в качестве границы выступает русло пересохшего ручья. Он долго ворочается, потому что сначала слышит койотов, потом — чьи-то пьяные голоса, разносящиеся по всей округе. Потом замолкают и они, и Джонни слушает треск насекомых и жестяное трепыхание флюгера на крыше таверны. Ветер меняется, становится холоднее, и Джонни в этот момент так злится на себя, что почти решает провести ночь под открытым небом. Он знает, как холодно бывает в пустыне, особенно когда ты не можешь согреться с помощью бега, алкоголя или дрочки. А что, если действительно оставить здесь палатку, а оставшиеся ночи провести под звездным небом? Он и так тащит слишком много вещей, потому что, кроме консервов и аптечки, везет с собой кресло. Пусть складное, пусть легкое, только вот Джонни все равно чувствует себя улиткой, которая вынуждена носить за собой свой дом. Слишком много жалости к себе — больше никакого виски. Городок за его спиной утопает во тьме, как и многие до него. Сейчас полузаброшенные и полузабытые, когда-то они строились на костях первопроходцев, не побоявшихся зайти так далеко от дома. Джонни слышит шаги и тихое бряцанье шпор. На мгновение он настороженно замирает, но потом тянется, чтобы расстегнуть кнопки, на которые закрывается вход в палатку. Джайро забирается внутрь и ложится напротив Джонни. Близко, но так, чтобы они не соприкасались рукавами. От него пахнет алкоголем, потом и какими-то травами. Джонни вспоминает, что слышал о колдунах, принимающих чужое обличие, и что распознать этих колдунов можно по запаху трав, которые они собирают для своих зелий. Вероятно, Джайро просто покормил лошадей и дал им сена, но версия с колдуном нравится Джонни даже больше. Возможно, колдун согласится забрать его душу, а в обмен вернет способность ходить. — Твое предложение в силе? — спрашивает Джайро. — Да, — выдыхает Джонни так поспешно, что секунду спустя начинает сомневаться, а действительно ли он произнес это. — Да. И ты можешь быть насколько угодно грубым, я все равно ничего не почувствую. — Значит, не почувствуешь? — переспрашивает Джайро, хотя он прекрасно слышал и с первого раза. — Нет, — кивает Джонни. — Ну, — говорит Джайро, — тут ничего не поделаешь. Джонни вглядывается в лицо Джайро, но темнота прячет его глаза, и Джонни может только догадываться об их выражении. Джонни думает, что это к лучшему, потому что презрения он бы не перенес. Он снова одергивает себя. Перенес бы, конечно. Он и не такое переносил. Джайро берет его за подбородок и целует. И его губы действительно мягкие. Джонни забывает, как дышать, и ему точно необходим врач, потому что сердце пропускает один, два, три удара, А потом он вспоминает, что Джайро и есть врач, и начинает смеяться — прямо в поцелуй. Джайро отстраняется, и сейчас он находится так близко, что Джонни может различить недоуменное выражение его лица. Джонни шепчет: — Еще, еще. Джайро целует его еще раз. И еще. И еще. Он заставляет его открыть рот, и их языки сплетаются. Джонни не успевает ощутить, приятно это или нет, так быстро и неожиданно все происходит. Он проводит языком по зубам Джайро — так, чтобы коснуться золотых букв. Он прикусывает его нижнюю губу. Он вылизывает его рот. Джонни так давно не целовался, что ему кажется, будто сейчас он учится всему заново. Джайро отвечает на поцелуи охотно, и его горячие ладони обхватывают лицо Джонни. Даже если сейчас Джайро перевернет его на живот, спустит штаны и трахнет, Джонни все равно почувствует прикосновений больше, чем за последние два года. И поскольку ниже пояса он ничего не чувствует, эти прикосновения будут только приятными. Ему не будет больно. Губы Джайро отправляются в путешествие по его шее, он сильно кусает там, где кожа особенно нежная, но укусы чередуются с мокрыми прикосновениями языка. Джонни в его руках совсем обмякает, позволяет целовать себя все настойчивее, и Джайро кажется все более пьяным и все более жадным. Темнота поглощает и разбросанные по пустыне нагромождения скал, и запыленные дома, и стаи койотов, выбравшихся за добычей. И от этой бескрайней темноты, которая готова проглотить и их, Джонни и Джайро отделены лишь тонким брезентом палатки. И Джонни снова чувствует, как в груди ворочается что-то, подступает комком к горлу. Он чувствует себя уязвимым. И еще его немного тошнит. Ему так не хватало, да и сейчас не хватает, прикосновений, что каждый след, оставленный Джайро, горит на коже огнем. Джонни только сейчас спохватывается, что на Джайро до сих пор надета его дурацкая шляпа. Он немедленно снимает ее, отбрасывает в сторону, и волосы Джайро пшеничными волнами спадают ему на плечи. Они словно просят, чтобы Джонни запустил в них пальцы. Он так и делает, и Джайро не отталкивает его руку, позволяя гладить себя сначала по волосам, потом по плечам и спине. Под одеждой прощупываются стальные мускулы. — Точно в силе? — спрашивает Джайро и, едва дождавшись ответного кивка, укладывает Джонни на спину и запускает руки ему под майку. За вечер Джонни сделал лишь несколько глотков спиртного, но он лежит, точно пьяный, а Джайро оглаживает его тело своими огромными ладонями. Эта грубая ласка напоминает Джонни об обращении с лошадьми – о том, как гладишь их по бокам, успокаивая и приучая к себе. Пальцы Джайро задевают его соски почти одновременно, и Джонни от неожиданности резко выдыхает со звуком, похожим на стон. Джайро останавливается на мгновение, точно охотничья собака, услышавшая трепет утиных крыльев. Потом он повторяет свои движения уже намеренно, и Джонни стонет уже чуть тише, сдерживая себя. Нижняя половина его тела по-прежнему ничего не чувствует, и он не испытывает возбуждения, к которому привык. Но каждое прикосновение Джайро обдаёт его кожу жаром, точно он капает на Джонни свечным воском. Джайро добирается до ремня Джонни, ловко расстёгивает его и приспускает штаны до колен. Немного подумав, он стаскивает их совсем, оставляя Джонни лишь в задранной наверх майке и съехавшей на бок бандане. Джайро смотрит на Джонни с любопытством, и Джонни этот взгляд не нравится. Он знает, что его ноги не только не двигаются, но и напоминают сухие ветки — тонкие и ломкие. Джонни хочет, чтобы на него смотрели с восхищением, чтобы дыхание перехватывало не только от прикосновений, но и от взгляда. Он хочет чувствовать себя желанным. Еще пара торопливых прикосновений к ребрам, груди, соскам, и Джайро разводит его колени в стороны. Джонни видит это, но не чувствует. Джайро облизывает собственные пальцы и опускает кисть ему между ног. Только тогда до Джонни доходит, что тот собирается делать. — Я ничего там не чувствую, - напоминает ему Джонни. — К телу нужно относиться бережно, — голос Джайро кажется почти мурлыкающим. — Оно способно на многое, но мучить его лишний раз совсем необязательно. Он поудобнее устраивается у Джонни между ног. — Вот только смазки никакой нет. — Чего нет? — Смазки. — А,— догадывается Джонни. — У девчонок есть собственная, её обычно хватает. — Но ты-то не девчонка, — фыркает Джайро. — То, что девушки от тебя текли, нам никак сейчас не поможет. Эта фраза кажется Джонни смутно знакомой, будто он слышал что-то похожее раньше. Ему становится неспокойно, и он снова вспоминает историю про колдунов, принимающих чужое обличие. — Зажжем свет? — спрашивает он. — Я и сам хотел предложить, — Джайро тянется к маленькой керосиновой лампе, зажигает ее. — Хочу тебя видеть. Слюна быстро сохнет, так что вскоре Джайро сплевывает себе на ладонь, и размазывает плевок по пальцам. Джонни смотрит, как он двигает рукой между его разведенными ногами, и лицо Джайро кажется ему забавным, слишком сосредоточенным. Впрочем, это красивое лицо, и Джонни с удовольствием рассматривает его, запоминая детали. Джонни видит, как на щеках Джайро проступает румянец, как он становится нетерпеливым и двигает пальцами быстрее, если судить по движениям руки, — Сколько их там? — спрашивает Джонни. — Три, — отвечает Джайро. — Ты хорошо справляешься. Джайро снимает сапоги — шпоры ударяются друг о друга, и этот металлический звук напоминает Джонни об одиноком флюгере на крыше. Но ветер унялся, и он больше его не слышит. Звякает пряжка ремня. Джайро снимает брюки, и Джонни смотрит на него во все глаза. У Джайро большой член, и волосы на лобке слегка вьются. — Хотел бы я почувствовать этот член в себе, — говорит Джонни прежде чем успевает подумать. Он вообще сегодня плохо думает. — Дам отсосать, если захочешь, — подмигивает ему Джайро. Джонни чувствует, что его щеки пылают, и он благодарен Джайро за то, что тот больше не поднимает эту тему. Он лежит на спине и смотрит, как Джайро водит рукой по своему члену, дожидаясь появления предсемени. Он смешивает его со слюной, размазывает по всей длине и раздвигает колени Джонни. Джонни вспоминает, как девчонки вздрагивали, когда он входил в них. А ведь Джайро намного больше его, и Джонни не девчонка, так что сейчас ему могло бы быть больно. А потом приятно, потому что Джайро движется медленно и набирает темп осторожно, словно боится его поранить. Словно Джонни не говорил, что с ним можно быть грубым. Джайро нависает над ним, и его руки снова начинают бродить по телу Джонни. Он так ждал их возвращения, что подаётся вперед всем телом. Джайро кладет ладонь ему на грудь и возвращает его на место. — Тише, лапочка, тише. Джонни не успевает возмутиться, потому что пальцы Джайро пробегают по линиям ключиц, задерживаются в районе солнечного сплетения, и на момент Джонни кажется, что обе ладони готовы сомкнуться на его горле. Джайро наваливается на него всем телом, и Джонни так нравится эта тяжесть, что его сердце готово выскочить из груди. Ощущений слишком много, и им не хватает места среди его бедных нервов. А потом Джонни вспоминает, как звучала та самая фраза. Он слышит, как стук его сердца становится таким громким, будто оно становится огромным, разрастается и стучит, стучит, стучит. А потом он понимает, что стучит вовсе не сердце. Это спинка больничной койки бьется о стену, и он видит себя как будто со стороны, придавленного крупным, тяжело дышащим телом. Обладатель тела говорит: — Да ты совсем как девчонка. И потом: — И тугой, как целка. Никакой разницы. Джонни слышит стук, с которым кровать снова и снова ударяется от стену. Навалившийся на него санитар такой тяжелый, что Джонни кажется, будто из него вышибают дыхание. Шприц, выкачивающий из него кровь, все ещё торчит из ноги. Джонни задыхается. К уголкам его глаз подступают слезы. — Черт, — говорит Джайро. — Вот гадство. — Нет, — испуганно выпаливает Джонни. — Мне хорошо. Все в порядке. Он с трудом понимает, где находится. В палатке горит лампа, но у Джонни перед глазами темно, и вокруг проступают то привычные очертания палатки, то — тоже привычные — комнаты, обитатели которой из-за отсутствия рук или ног похожи на недоделанных кукол. Джайро выходит из него и наклоняется над Джонни, вглядываясь в его лицо. — Что случилось? — Ничего. — Послушай, в людях я не разбираюсь. Но когда происходит херня, понимаю. Давай, выкладывай. Он ложится на бок, совсем близко от Джонни. У него все ещё стоит. Джонни бьет мелкая дрожь. Но по крайней мере он осознает, где находится. Его накрывает волной жалости к себе. Даже не жалости, а брезгливости. Первый за последние два года человек, который захотел побыть с ним, и то Джонни не может доставить ему удовольствие. — Воспоминания, — отвечает он на вопрос Джайро. — Бывает, — Джайро протягивает ему фляжку. — Что там? — Узнаешь. Джонни подозрительно принюхивается. Он ожидает, что во фляжке будет виски, но напиток больше похож на сладкий ликер. Он пахнет лимоном и кажется совсем не крепким. Джонни делает большой глоток. — Берегись. Тут тридцать градусов, — говорит Джайро, пытаясь натянуть штаны. — Останься. Если хочешь. — Честно говоря, хотелось бы уединиться, — Джайро делает выразительный жест руками, указывая на стояк. — Можешь здесь. — Хочешь помочь? — Нет, хочу посмотреть. Света от керосиновой лампы немного, и тени гуляют неровные, с зыбкими краями. Джайро ложится рядом с Джонни, и их руки почти соприкасаются. Почти, но не совсем — у Джонни есть возможность для отступления. Ладонью Джайро обхватывает свой член, и начинает двигать ей вверх и вниз. Джонни видит, что иногда его рука сжимается у основания чуть сильнее, а иногда большой палец скользит по головке. Джайро в эти моменты прикрывает глаза от удовольствия, и его лицо - с крупным подбородком, широким лбом и острыми скулами — смягчается. Джонни все же опускает свою руку поверх его, и несколько последних движений они делают вместе. — Останешься? — Джонни практически не дает ему времени на то, чтобы отдышаться. Джайро расплывается в улыбке, с видимым удовольствием показывая зубы. — Секреты хранить умеешь? Джонни кивает. Ему просто некому их разбалтывать. — У меня с собой плюшевый медведь. Это вроде как талисман, и я без него не могу заснуть. Схожу за ним и вернусь. — И остальные вещи собери, зачем с утра возиться. — Ой, а сколько непрошенных советов я могу дать, ты даже не представляешь, — огрызается Джайро. — Иди уже. Джонни боится, что Джайро все же останется ночевать у себя. Если выдалась возможность поспать на матрасе, а не на тонком одеяле, расстеленном на полу палатки, то ей надо пользоваться. Но через пять минут Джайро возвращается. В одной руке у него сумка, в другой — плюшевый медведь. Сначала Джайро долго перекладывает вещи, потом перекладывает себя — с одного бока на другой — и только затем успокаивается. Джонни думает, что он уже спит, когда Джайро произносит: — Давай ко мне. Джонни приваливается к нему, и Джайро лениво обнимает его, утыкаясь носом в шею. Джонни лежит очень тихо и сначала вообще не верит, что может так заснуть, но вскоре начинает дремать, и из-за пелены сна до него доносится только стук сердца Джайро да вой койотов.