Города в темноте

— Чего ты хочешь? Джонни не вполне понимает, чего Джайро ждет от него, и не может сформулировать, чего хочет сам, поэтому вопрос застает его врасплох. Игнорировать Джайро, который лежит почти вплотную к нему, у Джонни получается плохо. Одноместные палатки не предназначены для людей, которые пытаются избегать кого-то — особенно в случае, если этот кто-то находится в той же палатке, конечно. — Начнем с самого начала, — произносит Джайро. — Говори все, что приходит в голову. Его руки ложатся на талию Джонни, осторожно поглаживают спину, избегая прикосновений к открытой коже. Прикосновения — простой и понятный обоим язык, но теперь Джонни испытывает панику всякий раз, когда Джайро дотрагивается до него. Джайро больше не пытается называть его лапочкой. Зато Джонни узнает, что плюшевый медведь — любимая детская игрушка Джайро, а напиток в его фляге называется лимончелло. Чем больше таких фактов он вспоминает, тем сильнее убеждается, что Джайро действительно пытается узнать, что нравится ему. Джонни не становится от этого легче, потому что он не готов ничем делиться в ответ, не готов открываться, и теперь любое взаимодействие с Джайро пугает его. Он начинает задыхаться — совсем как в тот раз, когда они занимались сексом и Джайро навалился на него всем своим весом. В ту ночь Джонни заснул в объятиях Джайро, только чтобы проснуться в кромешней тьме; рука Джайро лежала на его груди, и он долго не решался ее сбросить.  — Чего ты хочешь? — повторяет Джайро. Джонни хочет видеть лицо Джайро: как тот смотрит на Джонни, как улыбается, как закрывает глаза от удовольствия. Он хочет знать, что Джайро хорошо и что хорошо ему именно благодаря Джонни. Он хочет Джайро. Но Джонни начал плакать в первый раз, когда они были вместе, и не может гарантировать, что этого не произойдет во второй раз. Он чувствует себя настолько измотанным, словно путь от Сан-Диего до Коттонвуда он прополз, а не проехал верхом. И он готов ползти дальше, вот только ладони Джайро лежат на его талии — на границе кожи и ткани. Это прикосновение ощущается так, словно Джайро держит его, не дает сбежать — хотя куда Джонни смог бы сбежать? Руки Джайро снова приходят в движение. Он гладит Джонни; крупные ладони проходятся по плечам, чуть сжимая их и разминая затекшие мускулы, по рукам — и это приятно, хотя в руках нет ничего эротического, ведь так? Джайро придерживает его за лопатки, точно Джонни собирается упасть, сминает ткань его рубашки, и хоть эта ласка и не спасает от тревоги, ей удается загнать ее глубоко внутрь. Джонни хочет сказать — это именно то, чего я хочу. Будь нежен. Будь нежен со мной. — Начнем с простого, — говорит Джайро, и Джонни чувствует вибрации его голоса. — Тебе нравится, когда я глажу тебя? Джонни прячет голову на груди Джайро, чтобы иметь возможность не смотреть ему в глаза. Он кивает в ответ на заданный вопрос, но ответ выходит не слишком определенным — едва заметное движение головы. Джонни чувствует легкое прикосновение к ребрам под рубашкой и вздрагивает. — Эй, щекотно! — Вот видишь, совсем не сложно, — ухмыляется Джайро. — Я хочу, чтобы ты рассказывал мне, как ощущаются мои прикосновения. Джонни снова кивает. Он приподнимается — так его руки находятся с двух сторон от Джайро. Джонни упирается ими в одеяло и наконец-то находит силы посмотреть Джайро в глаза. Он не совсем понимает правила игры. А чего хочет Джайро? Он слишком терпелив для человека, который просто пытается предпринять вторую попытку перепихнуться. Одна из ладоней Джайро возвращается на его талию. Он поддерживает Джонни и помогает ему сохранять равновесие, когда отрывает одну из его рук от одеяла и переплетает их пальцы. Джонни вновь замечает, какие горячие у него ладони. И мягкие — теперь они кажутся ему мягкими. Джайро отводит их руки в сторону, рассматривая сложенные вместе ладони. — А это тебе нравится? Джонни никогда не любил держаться за руки. С момента аварии — с того момента, как из его жизни исчезли прикосновения — ничего не изменилось, но держаться с Джайро за руки все равно приятнее, чем Джонни мог бы себе вообразить. Джайро интерпретирует молчание как отрицательный ответ. От запястья его рука ползет вверх, замирает у основания шеи Джонни, чтобы затем продолжить движение. Джайро оглаживает его лицо, зажимает между пальцами мочку уха. Джонни едва заметно вздрагивает, а потом снова расслабляется — точнее пытается — и представляет себя лесным котом, свернувшимся на груди Джайро. Джонни старается не думать, что сейчас он скорее выглядит, как комок шерсти, вступивший в неравный бой с крысами на ближайшей помойке. Пальцы Джайро забираются Джонни под бандану, перебирают пряди волос, а потом и вовсе стаскивают ее. Джайро гладит его по волосам, и это тот самый момент, когда Джонни отстраняется. Неожиданно он осознает, что не мыл голову больше двух недель. Должно быть, пропотев под шапкой, она выглядит и пахнет ужасно. — Не трогай, — говорит Джонни, и рука Джайро мгновенно перемещается с его головы на плечо. — Продолжим? — спрашивает Джайро, слегка сжимая плечо Джонни, начиная вновь его массировать. — Не стоит. Слишком много возни, чтобы просто выпустить пар. — Если бы я хотел выпустить пар, я справился бы и без твоей помощи, — говорит Джайро. Джонни совсем забыл, что не только он — во всем мире или в этой конкретной палатке — может вести себя эгоистично. Джайро был настолько ласковым с ним, что Джонни совершенно позабыл: не только он здесь может больно кусаться. Кажется, он не зря вспомнил про лесного кота. Джонни закрывает глаза. Вся эта болтовня отвлекает его от мысли, которая давно крутится в его голове: кто здесь и ведет себя эгоистично, так это Джонни. Джайро практически носит его на руках — фигурально выражаясь, потому что попробуй он провернуть это на самом деле, Джонни выцарапал бы ему глаза, — и что делает Джонни? Говорит Джайро, что ему стоит подрочить в одиночестве. Без его, Джонни Джостара, помощи. Должно быть, со стороны кажется, что Джонни собирается расплакаться, и через несколько секунд он сам понимает, что так и есть. Он не хочет, чтобы Джайро делал что-то без его помощи. Он хочет, чтобы Джайро нуждался в нем так же сильно, как он нуждается в Джайро. Слезы проступают в уголках глаз. Он слезает — точнее скатывается — с Джайро, приготовившись отползти если не под открытое небо, то хотя бы под собственное одеяло. Он не любит забираться в спальник и — когда может — просто накрывается им. Джайро всегда ругается на эту привычку, поскольку опасается, что Джонни замерзнет. Своими дурацкими — этот эпитет добавляет сам Джонни — ногами он не чувствует холода и всегда слишком поздно понимает, что что-то идет не так. И конечно, он ужасно злится из-за того, что Джайро переживает за него, и старается спать без спальника как можно чаще. Если он умрет от гипотермии, именно Джайро будет виноват. Но пока что Джонни не умирает, а Джайро виноват лишь в том, как он смотрит на Джонни. Джонни видит столько нежности в его взгляде, что его подташнивает — он хочет, чтобы на него смотрели именно так, но когда Джайро это угадывает, это кажется слишком интимным. Джонни может предложить трахнуть себя, но боится нежного взгляда. — Хочешь, покажу кое-что? — спрашивает Джайро. — Я уже видел твоего плюшевого мишку. И твой член, так что ты вряд ли сможешь меня удивить. — Не будь злюкой, — Джайро смотрит на него с укоризной. Точнее, пытается смотреть — кажется, реплики Джонни действительно его веселят. Джонни злит, когда его не воспринимают всерьез, но с Джайро это чувство быстро проходит. Джонни рад, что может его рассмешить. Джайро поднимается. — Я подготовлю лошадей. *** — Не смей меня трогать! — Ты поранишься, если полезешь в воду сам. — О воду?! — О камни, — Джайро закатывает глаза. — И кроме того, нам давно не встречались глубокие водоемы. — Я и дальше не собираюсь с ними встречаться. Оказалось, что их лагерь находится недалеко от реки. В одном из безымянных городов, которые они миновали за последнюю неделю, Джонни обзавелся собственной картой. Теперь он жалел о потраченных деньгах, потому что на ней не было ни самой реки, ни рощицы, которая делала ее невидимой с того места, где Джонни и Джайро поставили палатку. Если бы не Джонни, Джайро наверняка пошел бы сюда пешком. И не стал бы разводить костер, и не потратил бы столько времени на то, чтобы уговорить Джонни поплавать вместе с ним. Джайро прав: находиться у самой кромки воды не так уж приятно. На той глубине, где Джонни может оставаться без риска захлебнуться, со дна поднимаются ил, кусочки грязи и водорослей. Вода быстро мутнеет, и течение должно быть достаточно быстрым, чтобы она стала прозрачной. Кроме того, Джонни часто ранит ладони и локти, забираясь в воду. Наверняка, и ноги тоже, но их он хотя бы не чувствует. Джонни ближе подползает к огню, который они развели там, где берег постепенно клонится к воде, и изо всех сил старается показать, что Джайро и его дурацкие идеи нисколько не привлекают его. Ветер то и дело приносит дым от костра в сторону Джонни. Это отгоняет насекомых, но вскоре глаза Джонни начинают слезиться, и он то и дело вытирает их рукавом. Черт, от него отвратительно пахнет — Джонни надеется, что запах дыма поможет заглушить запах пота хотя бы на несколько дней. Валькирия и Слоу Дэнсер привязаны там, где роща медленно переходит в луг. Там побольше травы, и нет диких яблок, которых лошадям лучше не есть слишком много. Пока Джайро водил их к реке, Джонни успел полюбоваться и на огромные валуны, выцветшие на солнце, вросшие в землю, и на темно-зеленую стену леса, за которой прятался горизонт. Здесь красиво. Вокруг слышен звон насекомых, который в сумерках только усиливается. Они совсем близко, но опасаются дыма и не подлетают. Не только Джонни здесь боится обжечься. Джайро снимает одежду, оставляя лишь нижнее белье, и направляется в сторону берега. Не отрывая взгляда, Джонни следит за ним и жалеет, что костер освещает лишь небольшое пространство вокруг, и Джайро уже вышел за его пределы. — Сплаваю на ту сторону. Не теряйся. Джонни почти открывает рот, чтобы напомнить Джайро о том, что он хотел что-то Джонни показать. Потом он хочет попросить его остаться. Потом хочет крикнуть что-то едкое, но за пределами круга света он слышит громкий всплеск, и понимает, что Джайро плывет на тот берег, и это никак не зависит от желаний Джонни. Костер потрескивает, и Джонни наблюдает за языками пламени, облизывающими поленья. Он задерживает руку над огнем и чувствует покалывание — искры касаются ладони, будто он пытается поймать звезды. Вместе с искрами в воздух поднимаются легкие частички пепла, похожие на снежинки. Он жалеет, что все съестное осталось в лагере: ему нравится готовить над открытым огнем — смотреть, как сок капает с мяса, как куски хлеба становятся золотыми, а если не уследить, то и черными. Одна из нравившихся Джонни девчонок рассказывала про маршмэллоу — сладкий десерт, внешне похожий на цветы хлопка. Джонни пробовал маршмэллоу лишь раз в жизни, и Вероника — да, ее звали Вероника — предлагала приготовить их специально для него. У нее дома был камин, но когда она пригласила Джонни в гости, они так и не добрались до десерта. Сейчас любые десерты были для Джонни слишком дорогими. Может, именно поэтому он и вспоминает их так часто — теперь ему кажется привлекательным все, что оказывается недоступным. Джонни представляет, как выуживает из принесенного Джайро хвороста подходящую ветку, нанизывает на нее маршмэллоу, держит над огнем и следит, чтобы они не обгорели. Или они начнутся плавиться? Джонни не знает. Джонни хочет узнать. Костер ярко горит и громко трещит древесиной, которая быстро превращается в тлеющие угли и золу. Он очерчивает круг света, и все, что лежит за пределами этого круга, погружается в непроглядную темноту. Джонни ничего не видит, и ему приходится напрячь слух, чтобы разобрать в отдалении негромкое ржание Валькирии, глухие крики ночных птиц, стрекотание, шорохи, скрипы — тысячи едва различимых звуков, которыми живет ночь. Джонни понимает, что не слышит плеска воды. Настораживается, прислушивается еще раз. Он отворачивается от костра, дает глазам освоиться в темноте и начинает ползти к воде. Джонни знает, что до соседнего берега метров двести, течение быстрое, но не настолько, чтобы Джайро не справился с ним. Джонни перебирает все варианты того, что могло случиться с Джайро, и ни один не кажется ему достаточно правдоподобным или достаточно безумным. — Джайро! — кричит он. — Что случилось? — говорит Джайро. Он оказывается совсем близко. Возится с керосиновой лампой, с которой они обычно путешествуют по ночам. Наконец Джайро зажигает ее, и Джонни видит его обеспокоенное лицо. — Если бы я был станд юзером, ты был бы уже мертв. Или без сознания. Или без руки, если бы я гонялся не за победой, а за священными реликвиями… — Все в порядке, — говорит он. — Просто с реки перестали доноситься всплески, и я… Вот он и признался. — Спасибо, — Джайро расплывается в улыбке. — Кажется, обо мне давненько так не волновались. Джонни подтягивает к себе ноги и устраивается рядом с ним, убедившись, что они не соприкасаются локтями. Может, они и трогали друг друга, но контексты менялись слишком часто, чтобы Джонни был в чем-либо уверен. — А как же твоя семья? Они не волнуются? — Отец — нет. Мать и сестры — да, но мне всегда казалось, что они просто не умеют иначе. Раз я есть, обо мне надо волноваться. Будь на моем месте кто-то еще, они волновались бы точно так же. — Джайро Цеппелли, — серьезно произносит Джонни. — Обещаю волноваться о тебе каждые пять минут моего драгоценного времени. Но можешь быть уверен, что я делаю это только потому, что ты — это ты… Джайро выглядит растерянным. Не сводя с Джонни взгляда, он на лету ловит и давит между пальцами комара, который попытался выбрать место на предплечье, подходящее для укуса. —…и только ты можешь вести себя, как абсолютный, бескомпромиссный идиот, — заканчивает Джонни. — Джонни Джостар, я благодарен тебе за эту трогательную речь, хотя ее первая часть понравилась мне намного меньше, — ухмыляется Джайро. Света от керосиновой лампы мало, но Джонни все равно видит, как во время улыбок поблескивают его гриллзы. — Всегда пожалуйста. Я так скучал. По перепалкам, которые никогда не происходили по серьезным поводам, по разговорам, где не нужно было обсуждать то, что Джонни попросил Джайро вставить ему, а потом расплакался. Джонни и сейчас хочет расплакаться. Снова. На этот раз потому, что сейчас все как раньше, и ему больше не стыдно, не страшно и, если и больно, то совсем чуть-чуть. Джонни снова чувствует, что Джайро его друг. — Уговорил, — говорит Джонни. — Я залезу в воду. У тебя еще осталось мыло? — Да, — поспешно отвечает Джайро. — Нет. Я взял твое. — Окей, будет честно, если я возьму твою лампу. Хотя бы на крупные булыжники не напорюсь. — Джонни, — голос Джайро звучит вкрадчиво. — Хочешь поплаваем вместе? Джонни ожидает, что Джайро снова предложит ему помощь, готовится сказать что-то, что будет для него настолько же обидным. В итоге так и не говорит — злость улетучивается куда-то, словно Джонни устает испытывать ее. Он кивает. Джонни стягивает с себя рубашку, поеживаясь от прохладного воздуха. От костра веет теплом, а с реки несет прохладой. Воздух влажный, пропахший то ли тиной, то ли какими-то цветами, что растут только здесь. Их аромат смешивается с запахом дыма от костра. Джонни нравится этот запах, и он был бы не прочь, если бы им пропиталась его одежда. Джайро стаскивает с Джонни все, кроме нижнего белья, и подхватывает его на руки — так, будто он совсем невесомый. — Если ты сейчас будешь делать вид, что тебе легко меня нести, а в конце уронишь… Клянусь, когда я буду тонуть, я утяну тебя за собой, — шипит Джонни. Он стаскивает бандану, кидает ее к остальной одежде в бесформенной куче. — Прости. Забыл, что она снимается. Джонни немедленно дергает его за нос — каждый, кто обижает его, должен нести справедливое наказание. Вдобавок он пытается сделать раздраженное лицо, но не слишком старается, поскольку Джайро все равно не смотрит. Он поддерживает Джонни под коленями, а сам Джонни обхватывает его шею, практически утыкаясь носом в плечо. Джайро делает шаг в воду, и Джонни вцепляется в него сильнее — он и сам не замечает, когда объятие становится крепче. Две точки света — костер и керосиновая лампа — остаются на берегу. Свет от костра не доходит сюда вовсе, а свет от лампы нервно пляшет по воде, точно лунная дорожка. Глаза Джонни привыкли к темноте, но он практически не может разобрать ничего вокруг. На небе над ними ни единой звезды, точно его завесили синим бархатом, вода кажется черной. Туда, в черноту, Джайро начинает медленно опускать его. В одном из первых городов-партнеров гонки Джонни наблюдал за вышками, которые медленно выкачивали нефть из земли. Возле одной нефть проливалась на землю и растекалась по ней, черная и тягучая, точно патока или подгоревший сахар. В середине нефтяного пятна он заметил несколько птиц — то ли хохлатых перепелов, забредших в людские владения, то ли еще кого. И сейчас Джонни чувствовал себя птичкой, которая неминуемо окажется в нефтяной ловушке и не сможет выбраться назад. Вода касается спины Джонни, и он вздрагивает, прижимается к Джайро всем телом. Тот мгновенно поднимает его повыше. Джонни не худой, не хрупкий, и та легкость, с которой Джайро держит его на весу, скорее расстраивает его. И злит. Мало что и мало кто могут похвастаться тем, что они не злят Джонни. — Не надо. — М? — Не надо, — говорит Джонни чуть тише. — Не надо на глубину. Просто… просто посади меня туда, где я мог бы помыться. Джайро разворачивается к берегу, но идет не прямо, а забирает вправо, против течения. Там торчит из воды крупный валун, куда Джайро и усаживает Джонни. Джайро бережно поддерживает его за плечи, пока Джонни устраивается поудобнее и вцепляется в камень обеими руками. До такой глубины Джонни физически не смог бы добраться. — Я забыл мыло, — признается Джайро. — Подождешь меня? Или… — Ты же не потащишь меня на берег снова? Джонни поднимает одну руку над поверхностью воды и показывает Джайро, что может держать равновесие в таком положении. Теперь он сидит вполоборота к берегу и боковым зрением наблюдает за Джайро, который перебрасывает всю их одежду с места на место. Это выглядит забавно, но Джонни все равно кричит ему: — Возвращайся! В победном жесте Джайро поднимает что-то над головой. В темноте все равно не разглядишь, но Джонни готов поклясться, что он сжимает кусок мыла. Он бежит к Джонни, но вода замедляет его движения и делает их неловкими. Зато теперь у них действительно есть мыло. — Джонни, мне нравится твоя улыбка, — неожиданно говорит Джайро. Он протягивает Джонни мыло, нетронутый кусок, который еще недавно был завернут в вощеную бумагу. Джонни знает, потому что это его мыло. Из его сумки. Так что вместо неловкого комплимента об улыбке Джонни выбирает более безопасную траекторию для разговора. — И второе мыло ты тоже взял. Джайро пожимает плечами. Мол, что поделать. Будто это Джонни перед первой дистанцией разложил свои вещи и принял решение не брать ничего, что поддерживало бы связь с цивилизацией — мыло, зубную щетку, туалетную бумагу. У Джонни к началу гонки и этого не было, но к третьему на длинной дистанции городу он уже обзавелся собственными припасами. Более того, некоторые из них он получил бесплатно — в конце концов, он нравился публике. У мыла лавандовый запах. Девчачий, но Джонни не против. Ему нравится, как пахнут девушки. Как пахнет Джайро, который пользовался этим же мылом. Джонни намыливается, и Джайро поддерживает его — так, чтобы Джонни не упал с камня. Течение здесь довольно сильное. Джонни чувствует себя неловко, потому что взгляд Джайро направлен на него. Этот взгляд кажется ему голодным, но Джонни не может сказать наверняка, потому что света все равно не хватает. Луна выбирается из-за леса, и теперь с несколькими источниками света все становится зыбким. Вполне возможно, Джонни сейчас проснется и… С какого момента все, что происходит, стало сном? Может, они с Джайро никогда не были на берегу этой реки. Может, они никогда не занимались сексом. И не участвовали в гонке. Может, ноги Джонни до сих пор слушаются его, а то, что он пережил за последние два года — кошмар, который вот-вот закончится. — Хочешь, я помою тебе голову? — спрашивает Джайро. Джонни теряется, а потом вспоминает то, о чем Джайро просил его. Рассказать, чего он хочет. Рассказать, как ощущаются прикосновения. — Я думаю, — осторожно говорит Джонни, — мне это очень понравится. — Закрой глаза, — Джайро складывает ладони, чтобы зачерпнуть воды, и Джонни послушно зажмуривается. Джайро снова гладит Джонни по волосам. И для волос, и для тела у них одно мыло: Джонни чувствует усилившийся запах лаванды, когда Джайро намыливает руки и начинает распределять мыльную пену по голове Джонни. Мыло он передает Джонни, и их пальцы на мгновение соприкасаются. Это прикосновение кажется таким нежным, и таким мимолетным, словно они, практически обнаженные, не сидят посреди реки в нескольких сантиментрах друг от друга. Джайро слегка почесывает, массирует кожу головы. Он делает все даже слишком аккуратно, сам Джонни обходится с собой куда более бесцеремонно. И когда Джайро смывает пену с его волос, Джонни кажется, что вместе с грязью сходит его кожа, и он остается без защиты, без опоры, и каждое новое прикосновение ударяет по нервам. — Мой красивый, — говорит Джайро, и Джонни подается ему навстречу. — Мой хороший, — говорит Джайро. Он смыл пену с волос Джонни, но ее лавандовый запах остался. Теперь это любимый запах Джонни. Джайро зачерпывает воду, смывает мыло и с его тела тоже, Джонни не сопротивляется, просто сидит с закрытыми глазами и ждет, когда Джайро закончит. — Мой, мой, мой, — произносит Джайро, наклоняясь к уху Джонни. — Пойдем. Он поднимает Джонни с той же легкостью, что и в первый раз, но идет медленнее и осторожнее, чем во время похода за мылом. Вскоре они оказываются на берегу, Джайро подхватывает керосиновую лампу и вместе с Джонни направляется к костру. Джонни думает, что им стоило разбить лагерь на берегу. Тогда им не нужно было бы никуда ехать, и они могли бы потушить лампу, сидеть при свете медленно затухающего костра и рассматривать те звезды, которые ближе к полуночи решились выбраться из-за туч. Но им приходится вернуться в лагерь. Джайро прав: здесь их сложнее заметить, да и ближе дорога, по которой они надеются добраться до ближайшего города. Джонни чувствует, как по нему растекается усталость, и он боится моргать, потому что его веки слипаются. Есть кое-что важное, о чем он хочет спросить Джайро. — Джайро… Он надевает чистую рубашку — лучше поздно, чем никогда. Но стоит Джонни произнести его имя, и все внимание Джайро сосредотачивается на нем. — Мы друзья? Мы все еще друзья? Они лежат лицом друг к другу — так близко, что почти соприкасаются носами. Джайро берет руку Джонни, подносит ее к губам и, прижимаясь к коже, шепчет: — Скажу, если разрешишь тебя поцеловать. У него губы расплываются в улыбке, и тон такой серьезный, что Джонни не успевает рассердиться или расстроиться. Ему слишком смешно, и он сокращает расстояние между ними так, что они сталкиваются лбами. От этого он смеется еще сильнее, и едва не пропускает мимо ушей то, как шепотом Джайро добавляет: — Джонни Джостар, ты всегда будешь моим другом. А ты — моим. — Ты говоришь так, только потому что я не смогу от тебя убежать. — Что ж, тогда мне чертовски повезло. Они лежат в палатке; ни керосиновая лампа, ни костер не горят, и все вокруг погружено в темноту, но Джонни готов поклясться именем своего брата, что в голосе Джайро он различает ухмылку. — Можешь целовать меня сколько захочешь, — наконец говорит он.