Города в темноте

Утро только вступает в свои права, и тонкий брезент палатки обволакивает сырой туман. Пожухлые стебли травы влагой придавлены к земле и покрыты инеем. Они выглядят так, будто на ощупь окажутся шершавыми, но Джонни быстро убеждается, что это не так. Он добирается до ближайших кустов, чтобы справить нужду, и заиндевелые травинки хрустят под ним. От них веет холодом, и одежда быстро намокает — не стоило ему ползти по траве, лучше было бы взять кресло, но Джонни не хочет лишний раз возиться с вещами. Уже возле палатки Джонни оглядывается и видит дорожку примятой травы, которая тянется за ним и кажется более темной на фоне луга, поседевшего от инея и скрытого туманом почти наполовину. На покрытых звездами штанах Джонни остаются зеленые следы — его одежда всегда пачкается быстрее, поскольку Джонни наловчился передвигаться без кресла и ленится его доставать. На пороге палатки он замирает, прислушивается к звукам вокруг. Они разбили лагерь у оврага, и Джонни слышит, как журчит ручей и как шуршат по камням опавшие листья, которые течение уносит из леса прочь. Где-то в переплетении ветвей сойки трещат, словно сломанные часовые механизмы. И за всеми этими звуками Джонни слышит шепот, который вскоре кажется ему самым громким звуком из всех, потому что в нем он узнает голос Джайро. Джонни нужно убедиться, что все в порядке. Одной мысли, что с Джайро могло произойти что-то — что? что могло с ним произойти? — достаточно, чтобы он ввалился в палатку, едва не вытянув из земли один из опорных колышков. Джайро лежит на боку, его колени чуть согнуты и лежат на месте, которое занимал Джонни. Кажется, будто Джайро пытался подтянуть колени к груди, свернуться калачиком, но где-то на середине заснул снова или же наоборот проснулся, прикрыл голову одеялом, пытаясь скрыться от холода другим способом. — Ты занял мое место, — говорит Джонни и в ответ получает нечленораздельное бормотание из-под одеяла. — Двигайся давай. Иногда Джонни кажется, что Джайро состоит из ног, такие они длинные. Он пытается сдвинуть их с места, и ему даже хватает физической силы, но Джайро больно пинает его. — Эй! — Эй? — долетает из-под одеяла. Практически осмысленный вопрос. По крайней мере, Джайро перестает разговаривать во сне. — Джонни, забирайся сюда. — Ты занял мое место. И в одеяло завернулся так, что я при всем желании не смогу забраться сюда, — последние слова Джонни повторяет за Джайро, пытаясь спародировать итальянский акцент. Тем не менее, ответом ему становится приглушенное одеялом и неожиданно мирное: — Извини. Джайро вытягивает ноги, приподнимает край одеяла, и Джонни забирается к нему, в этот жаркий и душный кокон. Джайро укрывает их с головой, и они словно оказываются в палатке внутри палатки, вдали от разлившегося по долине тумана, вдали от морозного воздуха, вдали от повисшей в небе и никак не желающей пропадать даже днем луны. Джайро прижимается к Джонни всем телом. Его сердце бьется так сильно и громко, будто Джайро решил, что оставшийся путь преодолеет без лошади по примеру Сэндмана, и пробежал много миль прежде чем оказаться здесь. — Плохой сон, — говорит Джайро, и Джонни хорошо представляет, что он чувствует. Он много раз просыпался так, на границе реальности и сновидений, с навалившейся на грудь тяжестью, всматриваясь в темноту. И стук сердца был тогда громким, почти лихорадочным — таким, как у Джайро сейчас. «Давай, — говорил себе Джонни, — думай о хорошем. Вспомни пять вещей, которые тебе нравятся». И он вспоминал лошадей на отцовском ранчо, и зрителей, которые рукоплескали ему, и девушек, которые раздвигали перед ним ноги, и как он однажды победил в драке, используя копеечный зонтик в качестве оружия. А потом эти события меркли, и он больше не чувствовал, что его сердце собирается выскочить, проломив ребра. И он плакал до тех пор, пока вновь не засыпал, и просыпался разбитым, и все это повторялось снова и снова. Может, с Джайро все будет иначе? — Джайро? Вспомни пять вещей, которые тебе нравятся. Джайро плотнее прижимается к нему, и Джонни чувствует, как он мотает головой и как трется носом о его ключицы. — Совсем ничего? — Джонни слышит свой голос и не узнает его. Он пытается быть нежным, но интонации кажутся фальшивыми, и Джонни просто понижает голос настолько, что не уверен, услышит ли его Джайро. Но он слышит. И снова мотает головой, потому что не может или не хочет вспомнить ничего хорошего. — Тогда я начну, — предлагает Джонни. — Мне нравятся яблоки в карамели, клюква в сахаре, арахис в шоколадной глазури. Что еще…Пироги с пеканом? Барбекю? Но я редко их ел, нужно было держать себя в форме. А потом не было возможности. Джонни говорит все, что придет в голову, и прислушивается к сердцебиению Джайро. Чуть тише, чуть спокойнее. Может, разговоры о еде действительно сработали. Может, Джайро просто провалился в сон — солнце еще не взошло, пряталось где-то за облаками и туманом. Когда Джонни выбирался из палатки, темно не было, но и светло тоже. Но Джайро не спит, потому что вскоре Джонни слышит: — Ты всегда треплешься о еде? Или только тогда, когда единственная еда, которую мы можем себе позволить — это консервы? — Мы можем поймать кролика. — Да, превосходная идея. Давай займемся этим вместо гонки. — Я почти жалею, что ты успокоился. — Успокоился? — переспрашивает Джайро. Он отстраняется, сбрасывает с их голов одеяло, и вид у него становится то ли виноватый, то ли расстроенный. Джонни не всегда удается угадать. — Мне снилось, что тебя приговорили к казни. — И что же я сделал? — Джонни смотрит на него с любопытством. На секунду он представляет себя отважным охотником за головами, совершившим покушение на президента Соединенных Штатов и приговоренным за это к смертной казни. Джонни это кажется забавным, но Джайро не разделяет его настроения. Он выскальзывает из его объятий и садится, всматриваясь в то место, где створки палатки соединены бечевкой, и ткань пропускает немного света снаружи. — Не будем об этом, — наконец говорит Джайро. — Лучше скажи, почему именно пять вещей? — Не знаю, — пожимает плечами Джонни. — Брат научил. Когда я падал с лошадей, когда что-то плохое происходило, когда мне было страшно, он просил меня вспомнить пять хороших вещей. Вещей, которые мне нравились. Иногда просил назвать пять запахов, которые я чувствую. Или пять предметов определенного цвета. Это успокаивает. Ты сразу видишь, что вокруг много всего, и ты не один… Понимаешь? — Джонни, спроси меня еще раз. — Но тебе, кажется, лучше? — Спроси. — Хорошо, — вздыхает Джонни. — Джайро, назови пять вещей, которые тебе нравятся. — Ты, — говорит Джайро и для верности подкрепляет это, тыкая пальцем Джонни в грудь. На его лице расцветает ухмылка, и Джонни не может поверить, что еще три минуты назад что-то явно было не в порядке. Он не может поверить, и все же чувствует, что этим утром все немного иначе. Все хрупкое, как подмороженная листва. Мысль о том, что Джайро снилась его казнь больше не кажется Джонни забавной. Он готов поклясться, что палачом в этом сне был сам Джайро. — Осталось еще четыре. И, кстати, я не вещь. — Ты, — упрямо повторяет Джайро. — Дурак. Джонни переползает к Джайро на колени. Одной рукой Джайро поддерживает его под лопатками, другой — гладит по волосам. Джонни держит глаза закрытыми, потому что боится взгляда, который направлен на него — Джайро смотрит на него внимательно, слишком внимательно, точно собирает мозаику и никак не может найти нужную деталь. Джонни не может найти ни одной причины для этого взгляда. Ладонь Джайро, которая до этого мягко перебирала его волосы, теперь слегка сдавливает затылок, тянет Джонни за растрепавшиеся пряди, заставляя его отстраниться. Джонни открывает глаза. Так он может сфокусироваться на лице Джайро, рассмотреть его во всех подробностях. И если Джайро покинет его, Джонни сможет описать его так подробно, что каждый встречный сможет ответить на вопрос, видел ли он Джайро Цеппели. Впрочем, думает Джонни, нелепая шляпа, золотые гриллзы, зеленая помада, длинные волосы — все это послужит куда лучшей приметой, чем слегка приподнятый кончик носа, спрятавшаяся за ухом родинка, зеленые глаза. У Джайро зеленые глаза. Почему-то Джонни становится неловко из-за того, что он впервые обратил на это свое внимание. Стыд быстро превращается в раздражение, раздражение в злость. Он смотрит на Джайро так, словно Джайро картинка с журнальной обложки, и этот журнал — за стеклом магазина или в чьих-то руках. Может, думает Джонни, его девушки тоже чувствовали себя так — смотрели на него и видели только недостижимый глянец. Впрочем, Джайро намного нежнее и терпеливее его. Ничего удивительного, что теперь он оказался на месте Джонни. Его лицо должно быть на всех обложках. Но пока что Джайро здесь, с ним, и Джонни сделает все, чтобы это продлилось как можно дольше. — Джайро, ты бы хотел…? Попробовать еще раз? — Джонни, — говорит Джайро. — Иногда все, что ты делаешь — это пытаешься причинить себе боль. Я не хочу в этом участвовать. Джонни отодвигается — настолько, насколько может, учитывая руки Джайро, которые теперь лежат на его талии и помогают держать равновесие. — В прошлый раз ты не отказывался, — произносит он сквозь зубы. — И еще: если половина тела ничего не чувствует, причинить боль сложнее. Великие цитаты Джонни Джостара. Джонни злится на себя за то, что тут же решил огрызнуться. Джонни злится на себя за то, что Джайро его не хочет. Зато теперь смотреть на Джайро не страшно, потому что эти слова вырывают его из транса. Но когда Джонни видит, как гаснет его улыбка, он жалеет, что вообще открыл рот. — Джонни, я не знаю, что можно сказать в мое оправдание. И я не думаю, что когда-нибудь узнаю. Я сделаю все, что ты захочешь. Все, что ты сочтешь нужным, чтобы исправить ту ночь. Джонни не думал, что сможет его расстроить. Сны — это одно, но теперь сам Джонни виноват в том, что Джайро выглядит, как дворовый пес, в ливень оставшийся без укрытия. Джайро говорил о том, что не умеет подбирать правильные слова, но каждая его реплика бьет по Джонни сильнее, чем он может выдержать, и, оглядываясь назад, он не чувствует ни стыда, ни раздражения, в которых едва не увяз. — Ты достаточно сделал для меня, — говорит Джонни. Он поддевает ременные петли на джинсах Джайро, чуть тянет за них, не сводя глаз с пряжки ремня. — Позволь сделать что-то для тебя. — Ты уверен? Мы можем поиграть в города. Я люблю играть с тобой. Или в шарады. — Серьезно? Предлагаешь вместо секса играть в города? — Беневенто. — Я даже не смогу проверить, существует ли это место. — Или ты можешь подрочить мне. — Джайро, — говорит Джонни. — Я хочу. — Хорошо, — выдыхает Джайро. — Веснушка, ты умеешь уговаривать. — Я передумаю, если будешь называть меня так. — Веснушка, — повторяет Джайро и расплывается в ухмылке, когда Джонни закатывает глаза, но не отталкивает его. Он знает, что Джонни не передумает. Они остаются в том же положении. Одежды на них меньше. Джонни сидит у Джайро на коленях, обнимая его обеими руками. Руки Джайро лежат на его заднице, опускают его на член, и Джонни не чувствует ничего — ни ладоней, которые раздвигают его задницу, ни тугого давления перед тем, как мышцы уступят и впустят Джайро, позволят ему сантиметр за сантиметром войти в Джонни, а затем двигаться в нем, постепенно набирая темп. Джайро рассказывает ему обо всем, что происходит. Обо всем, что он делает. И Джонни пытается представить себе то, что должен чувствовать нижней половиной тела. Верхняя же половина реагирует на ласку так, будто он никогда прежде не знал ее, и он тянется за прикосновениями. Джайро начинает с поцелуев, но заканчивает тем, что буквально вылизывает шею Джонни, беспорядочно и жадно. Он то и дело прикусывает кожу, и каждый раз Джонни вздрагивает, а затем старается укусить Джайро в ответ. Его губы оставляют смазанные поцелуи на плечах Джайро, его шее и линии челюсти. — Джайро. — М? — то ли говорит, то ли выстанывает Джайро. — Рассказывай. Рассказывай, что ты чувствуешь, — напоминает Джонни. — Я обожаю тебя, Джонни. Хочу быть как можно ближе к тебе. — Куда уж ближе. Напомнить, где находится твой член? — Джайро не так понимает вопрос, и Джонни становится смешно, потому что он вовсе не предлагал говорить о чувствах, — Блядь. Расскажи, что ты чувствуешь во мне. В этот момент Джайро толкается в него — Джонни видит движения бедер, — и прижимает его к себе. Губы Джайро касаются мочки его уха. Они обветрены и покрыты корками — то ли пять, то ли десять, то ли пятнадцать километров назад он сунул руку в карман и обнаружил дырку там, где должна была быть помада. Джонни предложил свою, но Джайро вежливо отказался: — Ты в своем уме, Джонни? Ты видишь хоть одну деталь моего костюма, которая сочеталась бы с голубым цветом?! Так что теперь губы Джайро похожи на наждачку, и по телу Джонни пробегают мурашки, когда они касаются его кожи. Щекотно. — Ты очень горячий внутри. И твои мышцы стараются вытолкнуть меня — не волнуйся, я двигаюсь осторожно. И они так чудесно сжимаются вокруг меня. Черт, мне почти больно. — Тебе нравится? — Да, — Джайро кусает его, обводит языком ушную раковину, беспорядочно перебирает волосы. — Похоже на то, как если бы ты трахал девушку? — Как если бы я трахал девушку в задницу, — Джонни чувствует прикосновение металла к его уху. Джайро ухмыляется, обнажая зубы. — Да. — Да ты романтик. — Я могу кончить в тебя? — Да? — растерянно переспрашивает он. Вопрос застает Джонни врасплох. Джайро улыбается ему, а затем утыкается носом в шею Джонни. Джонни жалеет, что не видит его лица, что довольствуется лишь прерывистым дыханием и движением бедер, которое становится быстрее, но не теряет ритм, отчего Джонни кажется, будто его укачивают. Он плотнее обнимает Джайро, начинает шептать: — Давай же, давай. Ты же хочешь этого. Я знаю, ты хочешь. Он шепчет что-то еще — все, что приходит на ум, и старается подстроиться под ритм, с которым Джайро трахает его, произнося слова быстро и сбивчиво, словно и его дыхание сбивается, и он стонет так отчаянно, словно каждое движение разрывает ему гортань. А потом Джайро замирает, и Джонни чувствует, как ногти впиваются ему в спину. Джонни пытается отдышаться, чуть подается назад. То, что он испытывает, не похоже на оргазм — во всяком случай, не такой, как Джонни помнит. Он не испытывает разрядки в какой-то определенный момент, но чувствует, как возбуждение нарастает, а потом спадает снова, и на несколько мгновений он чувствует себя живым. Целым. В этот момент та лихорадочная жажда прикосновений отходит на второй план, а то и вовсе пропадает. Его тело в порядке. Он в порядке. Джайро приподнимает его — Джонни запоздало понимает, что член Джайро еще в его заднице, — а затем снова сажает к себе на бедра. Должно быть, он слишком долго не говорит ничего, или выглядит растерянным, или что-то еще — Джонни понятия не имеет, почему Джайро так сильно волнуется за него, — потому что Джайро начинает беспорядочно целовать его лицо. — Что случилось? Прости, прости… Прости. Почему ты не сказал мне, что что-то не так? Джонни ударяет его в плечо. Не сильно, но так, чтобы Джайро обратил на него внимание. Иногда он обращает слишком много внимания на Джонни и одновременно не обращает совсем. — Все в порядке. — Но… — Все в порядке! Джайро осторожно опускает его на одеяло. Под одеялом развернут спальник — достаточно, чтобы земля не казалась такой жесткой. Он выбирается из палатки, а затем возвращается с полотенцем — его они утащили из последней гостиницы, — с которого капает вода. Вечером они кипятили ее, чтобы сделать чай, но теперь она кажется ледяной. Джонни вздрагивает, когда ткань касается его там, где чувствительность еще сохраняется. Но затем Джайро раздвигает его ноги, слегка приподнимает бедра, и Джонни может только отстраненно смотреть, как Джайро проходится мокрым полотенцем между его ягодиц, вытирая свою сперму, и оглаживает им внутреннюю сторону бедер. Так обращаются с пациентами в хороших больницах — в хороших, а не в той, где он лежал после выстрела, — но Джонни ненавидит больницы, и только то, с какой нежностью Джайро смотрит на него, примиряет его с тем, что происходит. Он боится, что Джайро решит остаться на улице, чтобы заняться завтраком или приготовиться к дороге. — Мне очень тебя не хватало, — говорит Джонни. Не уходи. — Когда? — спрашивает Джайро. Видимо, он решает повременить со своими утренними обязанностями, и вместо этого пытается зашить один из своих носков. При этом он не снимает его с ноги, а лишь слегка стягивает, чтобы ненароком не пришить к нему собственный палец. Джонни собирается ему сообщить, что вообще-то носки сначала стирают, а потом подшивают, но решает договорить. Если не решится сейчас, с тем же успехом может и никогда не решиться. — Всегда, — говорит он. — Всегда.