Временно?

Пожалуй, смерть действительно похожа на засыпание. Ты проваливаешься в нежную звенящую пустоту и не чувствуешь ничего: ни боли, ни приторной оскомины отчаяния, — ни-че-го; а потом тебя будят. И из разорванного горла вырывается то ли вскрик, то ли вздох, то ли просьба. Мертвецки бледные пальцы сжимают первое, что попалось под них: чужую руку. Ногти впиваются в нежную плоть, раздирая шёлк до бордовых царапин, до горячих, вкуса металла, капелек, оседающих на собственной коже. В чёрных глазах мир крутится бешеной каруселью; попытки зацепиться хоть за что-то взглядом скорее иллюзорны, чем реальны. Тянущаяся по венам острая боль мешает отключить сознание. Кто-то мельтешит рядом белой дымкой, режет глаза, и Северус морщится, продолжая сжимать чужую обжигающую руку, женскую, надеется он, потому что кожа чертовски приятная на ощупь. Сквозь мутную пелену он силится рассмотреть обстановку. Визжащая хижина? Нет, он не на прогнившем полу и здесь не воняет мокрой псиной. Азкабан? Койка под ним определенно подходит под их стандарты, но мягкая подушка под затылком, едкий запах лекарств что въедается в легкие, колдомедики (единственное разумное объяснение для белых теней) и. посетительница (?) оставляют только один вердикт, — больница Святого Мунго. Снейп, уж в сотый раз, прожигает взглядом мутную фигуру, стараясь узнать. Беспорядочный вихрь волнистых волос. До безобразия худое бледное лицо. Что-то чертовски знакомое, но в то же время абсолютно чужое. Мысли, образы, роем мельтешат в сознании, не помогая. Услышать её голос и понять. Пальцем он расчерчивает кожу на тонкой маленькой ладошке, в поисках наиболее глубокой царапины, и, зацепившись за неё, впивает ногти максимально глубоко. Девушка лишь вздрагивает, и, ведомая его рукой, склоняется ближе к больничной койке. Северус рвано захватывает ноздрями её запах, чтобы убедиться в собственных иллюзорных видениях, — вариантов не остается. Сладкий, но не приторный. Знакомый. Раздражающий до чёртиков. — Грёбанный Гриффиндор, — думает он, прежде чем отключиться.