Двое против всех

      Первый месяц жизни на Милионной был достаточно тяжелым для Князевой, ведь все обязанности по готовке и уборке легли на её хрупкие плечи. Ребята чаще пропадали в TaMtAmе, не ночевали неделями дома и постоянно пили, были под чем-то. Главной поддержкой для Сергеевны в этот период стал Горшенев младший, который целыми днями зависал с ней. – Леш, а давай стену распишем? – временное место жительства было немного серым и унылым, особенно без тех, ради кого она и переезжала. Леша прекрасно это понимал и, услышав такую «странную» идею, совсем не удивился. – Д-давай, я возьму у нас дома краску, – он заулыбался и поспешно начал скидывать пустые бутылки и другой мусор в пакет, – а завтра уже начнем. Может и пацаны к этому времени придут домой и помогут.       После ухода Леши, Настя долго возилась с готовкой, надеясь, что заядлые алкоголики хотя бы сегодня придут, может даже принесут что-нибудь и закинут в свои желудки нормальную еду.       Время ползло так, будто это старейшая улитка из «Заколдованной страны», что раздражало еще сильнее, чем пустая квартира. С этим настроением Князева уже было собралась ложиться спать, как послышался звук неудачных попыток попадания в замочную скважину. – Приперлись, да? – не выжидая попадания, девушка отворила входную дверь и измученно вздохнула. Перед дверью стояли две вусмерть пьяные рожи: Миша и Саша. У одного в руках еле держалась бутылка с пивом, которое тоненькой струйкой вытекало на бетонный пол подъезда, а у второго в руках с корнем выдранные ромашки из клумбы, что у соседнего дома. – Ой, Настенька! – первым начал Саша, наконец разглядев, что перед ними не дверь, а живой человек. Как на автомате он вытянул руку с цветами и попытался их вручить, однако рука не подчинялась его управлению и качалась из стороны в сторону. Стоящий рядом старший Горшенев до сих пор стоял молча, ища связь с этим миром и разливая оставшийся хмельной напиток. – Где вас носило, какие черти вас носили? – не выдержав, Князева резко сорвалась, перешла на крик и обоих буквально запихнула внутрь, дабы соседи не слышали её истеричных воплей, хотя из-за тонких стен весь дом будет в курсе, что загульные молодцы вернулись домой.       Саша почти сразу постарался уползти в комнату, причем уползти в прямом смысле слова, а Миша же наконец осознал, где он, перед кем он, да и будто бы протрезвел. – Утром кричи, не щас, лады? – глупая улыбка «во все 32 зуба» всегда могла все смягчить, и Миша это прекрасно знал, поэтому частенько делал так, когда знал, что виноват. – Чтоб глаза мои тебя до утра не видели, Горшенев, иначе пиняй на себя. – Сергеевна, недовольно фыркнув в сторону удаляющегося собеседника, сама поспешила удалиться в комнату, лишь бы этот дикий день подошел к концу.       Но даже утром никто не решился заговорить первый, да что тут утром, целую неделю в квартире царила тишина. Каждый находился дома и каждый демонстративно игнорировал существование друг друга, даже находясь на кухне, где, казалось бы, заговорить уже должны были. Миша понимал, что косяк с их с Балуновым стороны, посему и извиняться каким-то образом нужно им, а не Князевой. – Блять, и как вот с ней говорить? – Миша поставил на пол пустую бутылку из-под пива и собственные губы поджал, изображая бурный мыслительный процесс. – Во-первых, – Балу оторвался от нового электричества, что купил не так давно, но руки все никак не доходили, – она все это время дома сидела, это сто процентов, Мих. Надо её сводить куда-то. – Ясен хуй, хотя кто мешал? – Ты дослушай сперва, Мих, – черт пойми какая бутылка с пивом вновь открылась Горшеневым, – а во-вторых, просто подойти и извиниться, а не ходить угрюмым хуем. – Лады, твоя взяла, – парень вытер рот краем рукава у запястья, – Князева, сюда подойди! – резкий громкий крик раздается по всей квартире, на что Саша недовольно бурчит себе что-то под нос и отворачивается, не желая вмешиваться в их разборки.       Настя не сразу откликается и вообще идет в комнату к парням, но все же и сама понимает, что нельзя так долго обижаться, тем более на них. Примирение не длится долго, да и не требует почти никаких слов. Князева почти сразу бросается в крепкие объятия Горшенева, не плачет, но ругает. Ругает всех: себя, Мишу, Сашу, даже Андрея, что спокойно себе служит в армии. – Раз ты больше не обижаешься, то мы, – Миша свободной рукой указывает на Сашу, – предлагаем тебе выбраться из дома. – Да, – наконец Балунов откликается и присоединяется к объятиям, – а то сидишь дома, скучно же.       С этого самого момента началась та жизнь, которую Анастасия Сергеевна ждала больше всего, на которую так долго смотрела, когда брат был дома. Их троица не появлялась в квартире неделями, постоянно зависала в клубе, где за её красивые глазки завсегдатаи TaMtAmа с радостью покупали ей все, что та желала.       Но с этим счастьем пришло и то, чего боялся бы Андрей, если бы сейчас был рядом. Именно здесь его любимая и единственная сестра познакомилась с ужасом, с тем, что зовут Пи-Си-Пи. Да и «познакомилась» она с ним не специально, один из гостей под предлогом «да попробуй, ниче не случится» всучил ей, а та долго и не размышляла. Дали – пробуй, жизнь одна.       После первого раза было чертовски плохо, Князева даже примерно не помнит, что тогда было, как она вернулась домой, да и тем более с кем, но именно с этого момента жизнь разделилась на «до» и «после».       Вместе с Мишей они стали пропадать еще чаще, продавать все, что дома лежит не так, лишь бы заполучить еще немножечко. Разговоры с Балуновым не помогали, даже он не мог вернуть обоих с небес на землю, что пугало. Саша часто находил их в квартире никакими во всех смыслах, да, сам он тоже не был святым, тоже покуривал и пил, но сейчас в голове его щелкает тот рубильничек, который отвечает за адекватность, который буквально кричит «Саша, их пора вытаскивать, иначе сдохнут».       И Саша решается на самый нежелательный выход. Он пишет письмо в часть Князеву.

«Андрюха, привет, как жизнь молодая? Ты давненько не писал, да и Настя тебе ничего не отправляла, поэтому и не пишешь поди. Я тебе пишу с плохими новостями, нет, с хуевыми. Ты нас прости сразу, не уследили. Мелкая подсела, а Миха с ней еще пуще. Я не знаю уже что делать. Может письмо от тебя вразумит? Маме я вашей ничего не говорил еще, но если скажешь - сообщу, домой отвезу. Не хочу, чтобы они оба тут сдохли. Жду ответ.»