Двое против всех

Но эта ночь меня опустошает,

Но кто-то в шутки все со мной играет.

  Дни тянулись словно надоедливая жвачка, прилипшая к подошве любимых кроссовок, с того самого дня, как письмо покинуло пределы города. А Саша не находил себе места в попытках вытянуть Горшенева и Князеву из цепких лап смерти. Трезвости этой адской парочки хватало на три дня, ни больше, ни меньше, от чего Саша каждый раз готовится к худшим новостям, когда они возвращаются домой поодиночке. – Миха, блять, – очередная отчаянная попытка привести в чувства, пока разум Горшенева вновь не затмили вещества, похожа на крик в пустоту. Балунов трясет друга, лишь бы он обратил на него свои «пустые» глаза, – Мих, сдохнешь же, понимаешь или нет?! – Да не ори ты, – пелена с глаз мужчины наконец спадает, и он смотрит будто бы с осознанием происходящего, – все под контролем. – Если ты о себе не думаешь, так вспомни о том, что мелкая увязалась за тобой, – Балунов тяжело вздыхает и кидает взгляд на Князеву младшую, что буквально походит на приведение своей бледной кожей. Ее шаги тяжелые, словно недавно она вернулась домой после операции и пытается ходить заново, – Настюш, я сделал яичницу, будешь? Действительно приведение, страдающее и медленно растворяющееся. Тот блеск и желание жить перестали освещать глаза девятнадцати летней девушки, теперь они лишь еле открывались и, казалось, растеряли весь свой цвет. Князева коротко кивает и усаживается на табурет, всем своим видом показывая, что к диалогу она не готова, не сейчас. Балунов суетится, не часто ему приходилось готовить для кого-то, максимум для себя бутерброд, выключает плиту и снимает сковороду с аппетитно пахнущей яичницей. – Спасибо, Саш, а ты тоже поешь, пожалуйста, – едва слышный голос младшей звучит впервые за два дня трезвости, а взгляд прикован к главному виновнику и бед, и счастья в ее жизни, пока Андрей в армии. Но даже находясь одной ногой в аду она думает не о себе, что удивляет. Завтрак проходит в давящей тишине, сопровождающейся лишь звуком царапанья вилок по сковороде. Говорят, что тишина не имеет звука, но каждый за столом готов был поспорить с таким чудаком, ведь тишина звучит. Громкой, да такой, что давит на виски. Расправившись со своей порцией, Горшенев первым покидает кухню, громко хлопая дверью, от чего оставшиеся вздрагивают. — Пойдем сегодня может погулять? — первым нарушает тишину Балунов, пока девушка собирает посуду, но в ответ видишь лишь как Князева отрицательно машет головой и неторопливо моет грязную посуду. И Балунов не спорит, понимает ее состояние, — Если что, мы будем на Елизаровской. Как только последний покидает кухню оболочка «хорошего» состояния ломается, и Князева с силой сжимает бортики раковины, пока соленые слезы жгут щеки. Хотелось сбежать в прошлое, где дома всегда ждут с любовью и теплом, где есть Андрей. Все, что происходит на Миллионной, словно страшный сон, от которого хочется одновременно проснуться и остаться. — Ты плачешь что ли? — уже такой родной голос звучит где-то рядом, укутывая истерзанную душу в теплое одеяло, — Ну, иди сюда, принцесса. И Горшенев не ждет действий со стороны девушки, лишь аккуратно приобнимает со спины и утыкается носом в русую макушку. Виноват. Чертовски виноват в ее состоянии. А Князева молчит, боясь показать себя сломленной, вот только забывает, что Миша первым и, почти, единственным видел ее в более ужасных состояниях. — Погнали со мной вечером оттянуться? — заботливые поглаживания по спине не прекращаются, а его голос звучит как самая божественная колыбельная. Идиллия, которую так хотела младшая все это время, словно Миша наконец заметил ее так, как хотела этого именно она. Глупо было отрицать факт того, что Горшенев привлек ее с самого первого дня знакомства, вот только с его стороны не было никаких знаков, кроме дружеских, что лишь толкало Настю на слепое следование за ним. Постоянные вечера и ночи в TaMtAm, открытая одежда, как у тех девушек, что вечно ошивались возле него, алкоголь и что потяжелее, лишь бы быть рядом. И она соглашается на предложение, на очередную ниточку внимания от того, кто тревожит еще бьющееся сердце. Вечерний клуб пахнет алкоголем, потом и весельем, граничащим с безумием. Каждый здесь ходит по тонкому лезвию ножа, балансируя между жизнью и смертью. Князева отпивает уже почти выдохшееся пиво из бутылки, с интересом вслушиваясь в чье-то выступление и растворяясь в музыке. — Насть, — голос вырывает из сеанса музицирования, от чего Князева недовольно морщит нос и наконец обращает чуть захмелевший взгляд на нарушителя. Но вместо одинокого Горшенева видит вторую фигуру, точнее, фигуристую, — знакомься, это Анфиса.