Bluebird

Как только новая группа восходила на сцену, в его груди всё крутилось и вертелось, подпрыгивало и взлетало, к лицу приливала кровь, а в голове гремело: ”Хочу играть, хочу играть, хочу играть!” Музыканты представлялись публике, которую, судя по отстранённым, одутловатым лицам и незакрывающимся ртам, совершенно не интересовало, кто и какую музыку будет играть – главное, чтоб на фоне что-то “жужжало”. Но Стюарт слушал; останавливался с широким подносом с кружками пенящегося свеженалитого пива на нём и из темноты глядел на сцену глазами заворожённого ребёнка, увидевшего чудо. Девятнадцатилетний парнишка, Стюарт Гарольд Таспотт, худосочный и какой-то весь из себя нескладный, - не такой, как нужно, - с копной растрёпанных синих волос, в темноте казавшихся тёмно-фиолетовыми, и глазами, словно обугленными шариками, мало что выражавшими, кроме тоски и уныния. Ему казалось, что каждый в этом прокуренном баре, где единственным источником света были софиты, угрожающе покачивающиеся над сценой сами по себе, да красные огоньки на концах сигарет, разделяет его восторг, и всегда недоумевал, различая на лицах участников группы то хмурое, то безразличное, а то и вовсе гневное выражение. Бывало, юноша настолько пленился музыкой: тонким, ненавязчивым мотивом, чарующими переходами и словами песни, разливающимися по всему телу приятным теплом, аккордами, опьяняющими лучше виски, - что его субтильная фигурка застывала, а сердце отстукивало так яростно, так пылко, как не зазвучит ни одна барабанная установка в мире. Нередко Стюарт, пленённый музыкой, становился в особенно людных местах, сам того не замечая, и со сторон всегда доносились ругательства, а если на подносе блестели и звенели кружки с выпивкой, то он непременно становился мишенью для всякого негодяя. Один раз случилось так, что ему сделали подножку, и Стю, ещё не до конца оторвавшийся от не очень слаженно сыгранной “Light my fire”, упал, не удержав подноса. Какой смех поднялся тогда! Кто-то даже захлопал. Однако Таспотт ничуть не расстроился, ведь никто (и он тоже) не поранился, а то, что рубашка и брюки насквозь пропахли содержимым кружек, абсолютно не повлияло на его настроение. Даже не поёжился. В ту же секунду он вскочил на ноги и принялся вытирать пол фартучком, а после, вооружившись веником и совком для мусора, убрал осколки. Много вещей было сказано в тот вечер, но и это ещё не всё: шеф поручил ему вымыть гору посуды, заявив, что если он обнаружит хоть одно грязное пятнышко, то тут же вышвырнет Стюарта к чёртовой матери (так он и сказал, – к чёртовой матери - на что юноша сильно обиделся). За такие копейки, которые получает Стю, можно было не держаться за своё место, но, как он любил уверять себя, он уже взрослый. Чтобы доказать это (себе или окружающим – он не знал), ему необходимо научиться подстраиваться, самостоятельно решать проблемы и, сталкиваясь с трудностями, стойко переносить их. Однако Стюарт не думал, что сменить место работы для него означало пройти все трудности, с которыми сталкиваются новенькие, дважды, а на это он был не готов. Обречённый копаться в немытой посуде в то время, когда он обычно сидит на автобусной остановке, увлечённо стуча пальцами по деревянной дощечке, воображая, будто он не автобуса ждёт, а репетирует свою партию на синтезаторе, Таспотт совсем раскис. Родители будут не в восторге, когда поздно ночью станут встречать своего ребёнка, пахнущего так, как пахнет только на пивном заводе - не то что в замызганном баре! Юноша терпеть не мог находиться на кухне больше положенного: отвратительный запах тухлятины, от которого в животе всё ходило ходуном и стремилось выйти наружу от этой мерзости, да спирта, исходящий не то со склада, не то из холодильника, не то от самих поваров – никак не разобрать. Ржавые трубы, как выпяченные кишки, кривящиеся, сильно изогнутые и вплотную прижатые друг к другу, казалось, пронизывали кухню сверху донизу. Если прижаться к ним ухом, то можно почувствовать вибрацию и услышать монотонное гудение. Окон не было, - только незаметная дверь того же цвета, что пол и стены, – белого – прячущаяся на противоположном конце комнаты. В общем: было грязно и неопрятно, и раскинутые столовые приборы, фартуки и пакеты свидетельствовали о небрежности персонала. Впрочем, до этого не было никому дела. На улице что-то загремело – наверное, кошка опрокинула крышку мусорного бака. Скоро должна была подоспеть группа работников ночной смены, поэтому первый пласт официантов и поваров потихоньку редел, даже не дожидаясь прихода людей из второй. Это только подчёркивало общее безразличие. Довольно быстро Стю остался на кухне один. Посуды действительно было много, и он решил, что скорее примется за работу – быстрее её и закончит. С улицы вновь раздался тот же звук, но был уже громче, и раздался он не единожды. Прошло некоторое время, и на руках проступила сыпь от чистящего средства. Мыл тарелку – клал на место, мыл тарелку, – клал на место – и так много раз, и Стю начал было клевать носом, если бы не неожиданный стук в дверь, ожививший его и заставивший оторваться от рутины. До сих пор он один-одинёшенек, заключённый обязанностью в стенах, и ему стало не по себе. То и дело оглядываясь, юноша продолжал копошиться в воде и посуде, но спокойное, хотя и скучное, времяпровождение наедине с собой продлилось недолго. Двое мужчин с ужасным грохотом влетели в светящуюся холодным блеском белоснежных плит комнату, ревя и свистя, вокруг не видя ничего. Один из них, что покрепче телом, держался за лацканы потертой куртки другого, поменьше и поизвилистей, и жёстко тряс его, рыча что-то невразумительное, казалось, только для большего шума, в то время как на его помятом мужественном лице не было ни признака злости, ни испуга или смятения, будто так и должно быть - привычное дело. Летели кастрюли, плошки, вилки и ложки, металлически скрежетал холодильник; Стю беспомощно взялся руками за голову и, сжав зубы до боли в голове, с содроганием наблюдал картину человеческой жестокости. Острые треугольные вороты и полы курток бешено взвивались в воздухе, глухие удары безжалостных кулаков о твёрдую, будто сжавшуюся для защиты, плоть разносились по комнате, трезвонили на глубине посуды, забивались в вытяжку. Юноша подбежал к черно-зеленому вихрю со съехавшей под неестественным углом челюстью и попробовал запустить в него руки так, чтоб без них не остаться: обхватил мужчину за талию и оттянул его в сторону, столкнувшись с яростным сопротивлением подвижного тела. Второй, улучив спасительный момент, наскоро поправился и в тот же миг вылетел, кряхтя, из гремящей, звенящей и воющей комнаты. Грохот прекратился. Мальчик всё не отпускал пульсирующее тело из рук, - не мог их разомкнуть, мокрые от воды и дрожащие от испуга, - и тяжело дышал в спину мужчины, словно бы это его кулаки проносились в воздухе со страшной скоростью, отчего он запыхался. Зелёная, смуглая кожа, местами изрубленная совсем свежими морщинками; твердое, лишённое мягкости лицо, ядовито ухмыляющееся чему-то, о чём было известно только ему одному. Невысокого роста, плотного телосложения; движения мужчины резки и решительны, одет во все чёрное, блестящее и кожаное. У носа и губ алела кровь. Юноша боязливо отпрянул от устрашающего вида мужчины, схватил первую попавшуюся тарелку и бессознательно прижал её к груди, будто готовясь к обороне, не то просто так, без причины. - Пожалуйста, выйдите, - раздался жалобный, почти умирающий голосок, до того тихий, что его роптание больше походило на шум слабого ветерка, нежели на человеческую речь. - Вам нельзя здесь находиться. - Конечно, малыш, - как-то ласково ответил мужчина. Стюарт насторожился, но напрасно: незнакомец, вытирая разодранным рукавом красные дорожки крови, преспокойно вышел в заднюю дверь, как ни в чём не бывало. Эта дверь вела прямиком на улицу, на мрачный дворик, где к основному корпусу заведения жались мусорные баки, у которых выходили покурить работники бара. Там стоял одинокий фонарный столб без лампочки, – её вечно разбивали какие-то хулиганы, поэтому новые вкручивать перестали, - и здесь всегда стоял собачий холод, плавала меж домов темень, а в мусорных баках рылись крысы, виляя голыми хвостами-кнутами. Тут и устроили драку неизвестные. Стюарт боязливо приоткрыл дверь, страшась снова увидеть незнакомцев, и вдалеке, средь затуманенных проулков меж стенами домов, разглядел разве что неспешно удаляющуюся фигуру. Было видно, как мужчина прислонился к кирпичной стене и бухнулся наземь. В районе лица – красный огонёк. Значит, закурил. Юноша долго наблюдал за ним: до тех самых пор, пока тот не поднялся и окончательно не растворился с окружающей серостью маленького городка. После, ещё немного постояв, думая о какой-то чепухе, плотно закрыл дверь и вернулся к работе с бешено колотящимся сердцем, начав с тарелки, которую всё это время не выпускал из рук.