Игра

Этим вечером Джорно Джованна как никогда был похож на того «разбалованного, холёного, богатого наследничка», каким его не раз за глаза ругал Леон. Бруно наблюдал за ним издалека, топчась на пороге и не рискуя войти внутрь, пускай дверь кабинета, который Джорно считал своим, была открыта настежь. Буччеллати не осмеливался тревожить его покой, зная, как на самом деле были редки минуты такого отдыха. Перед Джованной стояла глиняная миска, под которой горела плоская свеча, и от содержимого, томящегося в этой миске, весь кабинет наполнялся сладким, терпким ароматом топлёного шоколада. Тут же на большой тарелке лежала нарезка из всевозможных фруктов и кусочков белого хлеба. Джорно не без удовольствия брал понравившийся кусочек ягоды или фрукта, а иногда и целую виноградину, и неспешно опускал в горячий шоколад. Подождав, юноша отправлял получившееся угощение прямо в рот. И если бы Буччеллати не видел этого своими глазами, то не поверил бы, что будущий босс мафии этакий сладкоежка, но такая черта казалась ему очаровательной. Сдержанно кашлянув, привлекая к себе внимание, Бруно всё же решился перешагнуть порог, плотно закрыв за собой дверь. Джорно перевёл взгляд на друга, не особо поменяв позы. Разве что чуть приподнялся в кресле, где до этого расслабленно полулежал, выпрямив свою и так не сгибаемую спину. — Прошу прощения, что отвлёк, синьор Джованна, — начал Бруно, но был прерван на полуслове. — Не называй меня так, Бруно, я ещё не настолько важная шишка, чтобы ты обращался ко мне подобным образом, — и он приветственно, мягко улыбается, поднимая взгляд на пришедшего. Буччеллати собирает волю в кулак, чтобы не утонуть в устремившейся прямо к его сердцу солнечной лазури чужого взгляда, только улыбается в ответ и сжимает руку в кармане пиджака в кулак, чтобы не опустить свою ладонь на хрупкую ладонь юноши, притягательно лежавшую на подлокотнике из красного дерева. С каждым разом рядом с Джорно Бруно становилось всё тяжелее подавлять странное чувство, охватывавшее его с ног до головы. Он не понимал, точнее, отказывался понимать, что на него находило, упрямо продолжая делать вид, что всё в полном порядке. Но всё было как раз наоборот: то, что с ними творилось, было за гранью их понимания, но Бруно, осознававший всю лежащую на нём ответственность, как на более опытном, старшем из них двоих, делал всё возможное, чтобы не позволить себе излишней вольности, даже когда они были наедине. Особенно, когда они были наедине. Как сейчас. По лицу Джорно не было понятно, что он чувствует, и Бруно надеялся, что тот не догадывается, какой водоворот эмоций возникает в груди Буччеллати от того, что в уголке пухлых, розоватых губ виднеется пара капель шоколада. Бруно в очередной раз пожалел, что у Дона Брандо не родилась дочь. — Лучше присаживайся, — Джорно легко махнул рукой, приглашая Бруно за второе кресло, которое, вопреки привычным устоям, стояло не напротив стола Джорно, а рядом с ним. Со стороны правой руки. — Спасибо. Бруно увидел в этом нечто символичное: буквально на днях кто-то начал прочить Буччеллати не через год, так через два место подле самого Дона Брандо в качестве его правой руки. Но сам Бруно скромно отшучивался, внутренне всеми силами избегая подобного исхода событий как огня. Вот сыну Дона Брандо он бы служил с куда большим удовольствием. Всё же, на вкус Буччеллати, нынешний Дон с его жаждой власти, часто пьянившей сверх меры, и иногда слишком самонадеянными, опрометчивыми поступками заметно проигрывал своему кажущемуся осторожным и уравновешенным наследнику. Даже несмотря на то, какой он _непозволительно_ молодой. Но было лишь вопросом времени, когда сын превзойдёт своего родителя. И тогда для мафии настанет новый, судьбоносный золотой день. А пока Джорно было достаточно и своего вполне выигрышного положения главы группировки Пассионе — одной из главных контролирующих групп, под властью и контролем которых находился важный кусок доходов всей Семьи. Они говорят о делах, но кидают друг другу внимательные, иногда пронзительные взгляды. В груди Бруно начинает теплиться слабый отблеск надежды на то, что эти взгляды значат больше, чем обычная, свойственная Джорно внимательность и проницательность. Бруно говорил о делах мафии так, будто это был вызубренный за пару ночей конспект по нелюбимому предмету, и Джорно быстро наскучила эта болтовня. — Да к дьяволу работу, — говорит юноша и наклоняется ближе, вновь запуская в рот кусочек фрукта в ещё горячем шоколаде. — Скажи лучше, как все поживают? Отец совсем увязал Пассионе в делах, да и мне досталось — мы почти не видимся. — Ваш отец умеет занимать работой себя и всех, кто его окружает, это ни для кого не секрет, — понимающе хохотнул Бучелатти, откидывая назад прядь тёмных волос. Субординация не позволяет ему «тыкать» даже тому, кто совсем недавно был под его патронажем. Не теперь, когда Джорно стал законным лидером группы, некогда выходившей под командованием Бруно лично. И, казалось бы, после такого стоит возненавидеть продвинутого на твоё нагретое место шестнадцатилетнего выскочку, будь он хоть трижды сыном Крёстного отца. Но Бруно слишком, даже поразительно легко отдал власть, которой так долго добивался. Ведь, технически, он ничего не потерял: статус, деньги и даже преданность их небольшой группы всё ещё оставалась за плечами Бучелатти, да и сам Джорно ставил многие решения более опытного наставника выше своих. Светская беседа продолжалась ещё некоторое время: дорогие им обоим, члены группы Пассионе успели многое пережить. Они обсудили очередных дам сердца Казановы Гвидо, отмеривая им от силы пару недель «страстной любви», обсуждали новые поставки вина, перемыли косточки ворчливому Леону, к которому оба испытывали одинаково нежную симпатию, Бруно порадовал Джорно, что Наранча осилил полный сборник сочинений очередного классика в своих тренировках чтения, но в какой-то момент разговор стал поразительно лёгким и даже игривым. Джорно, неожиданно для Буччеллати, вдруг стал намного более откровенен, чем был раньше, будто в шоколад в его фондю был подмешан алкоголь, искушавший юношу на сокровенные разговоры. Бруно всеми силами убеждал себя, что ему лишь кажется, но отблески надежды вновь вспыхнули где-то на дне его груди, наполняя горло сладкой, но одновременно болезненной тягой сделать _хоть что-то глупое_. Например, снова перейти на более близкое «ты», от которого он успел отвыкнуть. Может, он бы и решился, если бы случайно не упомянул вновь Крёстного Отца. Джорно вдруг посерьёзнел, взгляд его глаз — обычно обманчиво безмятежный, но пронзающий насквозь — помрачнел. Буччеллати мгновенно почувствовал перемену. — Что-то не так? Джорно промолчал в ответ. Обычно мягкие, черты его лица вдруг обострились, сделав Джованну на пару-тройку лет старше его возраста. Он смотрел себе на руки, а затем вдруг заглянул Бруно в лицо: — Будешь фондю? Неожиданность вопроса сбила Буччеллати с толку, а Джорно, не дождавшись, когда он согласится, прямо пальцами ухватился за большой кусок груши и окунул вглубь глиняной благоухающей миски. Мафиози не стал отказываться и, взяв со стола вилку, наколол и отправил в рот кусок яблока, лишь символически дотронувшийся до топлёной шоколадной массы, решив, что не стоит давить на мальца без причины. Захочет — сам расскажет. Джорно ещё какое-то время молчал, а затем слизнул шоколадную каплю, оставшуюся на губах. Сердце Бруно сделало небольшой кульбит. Находиться слишком долго рядом с Джорно Джованной для него в последнее время становилось особенно невыносимо: юноша хорошел, казалось, не по дням, а по часам. И вид его пьянил не хуже вина, а те чувства, которые Буччеллати тщетно пытался в себе задавить, сейчас приобрели небывалую силу, стараясь прорваться из груди сквозь пристальный взгляд, зацепившийся за трогательно-пухлые, розоватые губы Джорно. — Скажи, Бруно, я могу тебе доверять? — спросили они, и до Буччеллати суть вопроса дошла с паузой, спустя целое мгновенье. Этого, к счастью, кажется, не заметили. — Конечно, Джорно, всегда, — уверенно отозвался он, невольно переходя на полушёпот и поднимая взгляд на лицо Джованны. В этот раз он смотрел в разы внимательнее, чем прежде. Затем огляделся по сторонам и придвинулся ближе к Бруно, благо, между ними не было никаких преград в виде большого письменного стола — в этом смысле кресло Буччеллати стояло крайне удачно. — Я хочу посоветоваться с тобой, — негромко проговорил он. — Мне удалось узнать то, что до этого никто не знал. Бруно заинтересованно выгнул бровь. На некоторое время пьянящие голову эмоции ушли на второй план, уступая место холодному здравому смыслу. — Я хочу перекрыть для Китайской Ветви импорт опия, — негромко проговорил Джорно. — А следом — и всем остальным. Бруно пару раз растерянно моргнул. Опий, как и прочие наркотики, всей группой Пассионе сильно порицались, но иметь с ними дело они были вынуждены в силу профессии, пускай каждый раз это стоило им пары вечеров в спикизи, чтобы отвести душу от всего, что мафиози терпели при общении с наркоманами и барыгами. Но эта идея была чудовищно, абсурдно глупой, амбициозной и смертельно опасной. Буччеллати и не догадывался, что Джорно может быть настолько безрассудно амбициозен. Это, видимо, он унаследовал от отца. Но, в отличие от него, его действия не казались импульсивными, пускай он и был ещё слишком молод. — Я могу дать тебе только один разумный совет, — Бруно сам не заметил, как, взяв менторский тон, вновь перешёл на «ты», чего не мог сделать осознанно. — Если хочется пораньше убиться, лучше брось вызову своему отцу. Такая смерть будет намного менее мучительной. Джорно в ответ удивлённо изогнул светлые брови, ухмыльнувшись: — То есть, ты считаешь, что я не смог бы одолеть Отца? — В одиночку? Вряд ли, — Бруно мотнул головой. — А если с тобой? — и эти слова прошибли до кончиков пальцев. Буччеллати судорожно усмехнулся — этот хитрый, невыносимый юнец смог его подловить. Да, пускай, сам Бруно был старше Джорно чуть меньше, чем на десять лет, но опыта у него хватило бы на двоих. И даже с ним Буччеллати не решился бы … — Не уверен, но пробовать не стану. Хотя, и без звания Крёстного Отца очень многие безропотно поцелуют эту руку, — и Бруно всё же решился тронуть чужое, казавшееся хрупким, запястье пальцами. Джорно ухмыльнулся и провокационно приподнял правую руку к лицу Буччеллати, видимо, ожидая, что за словами мафиози последует дело. Сердце подкатило куда-то к горлу, Бруно аккуратно взял ладонь в свою — на деле, их размеры не особо отличались — и вдруг увидел, что пальцы Джованны всё ещё перемазаны в шоколаде. Буччеллати как в тумане тронул тёплую ладонь мягкими губами — не в еле ощутимом символичном поцелуе, а во вполне реальном, и легко вдруг прошёлся кончиком языка по шоколадному пятнышку на фаланге среднего пальца. Во рту отдало приятным сладковатым привкусом, смешавшимся с солоноватым вкусом кожи Джорно… А в следующий момент Буччеллати оглушила звонкая пощёчина. Её удар ещё долго отдавался в ушах, а на губах и языке всё оставалось фантомное ощущение чужой тёплой руки и вкус шоколада. Губы слегка покалывало. Джорно сидел на кресле, замерев как статуя. Его лицо выражало такую смесь противоречивых эмоций, что проще было сказать, будто оно не выражает ничего: окаменело вслед за остальным телом. Казалось, что, впервые в жизни сына Дона Брандо, самого Джорно Джованну сковала настоящая паника. Осознание того, что он сделал, пришло к Бруно почти мгновенно, дурман, что навели на него чужие смешливые речи, откровения и протянутая рука, развеялся в тот же миг, как их взгляды встретились. И Буччеллати поспешил отвести его в сторону. Смотреть в пол, на стену, на руки, но не на Джорно. Он мгновенно поднялся с кресла, считая себя не достойным его занимать. — Прошу простить меня, Джорно. То есть, синьор Джованна, — быстро, как скороговорку, но сдавленно и тихо начал говорить Бруно. — Хотя понимаю, что тому, что я сделал, нет прощения. Я… — Ничего не говори, — отрывисто, на выдохе выдавил Джорно, получилось хрипло, но громко. Ещё один вдох. — Уходи, — и взмах в сторону двери. И Бруно беспрекословно подчинился, поспешив скрыться прочь с глаз Джованны. Он не знал, чего ожидал от того, что сделает, но явно не этого. Не думал, что всё выйдет так нелепо. Внутренне он костерил себя последними словами за то, что позволил робкой, слепой и глупой надежде даже на миг допустить возможность, что-то, что он чувствует, что бы это ни было, достойно даже рассчитывать на некое подобие взаимности. В груди жалило изнутри тысячами ядовитых жал скорпиона — настолько жгучая ненависть и обида на самого себя сжирала Бруно без остатка. Больше всего сейчас он хотел напиться. Но знал, что Леон, как всегда, будто почуяв неладное, выловит его ещё на половине пути к спикизи. Хотя, конечно, большой вопрос где Аббакио был сейчас, когда Буччеллати сделал глупость намного большую, чем просто напился. Он не знал, стоит ли ему бежать прочь без оглядки в надежде избежать расправы. Стоит ли разбить по дороге всё, что под руку подвернётся. Стоит ли держать в узде и так сорвавшиеся, противоречивые, рвущиеся наружу чувства. И не мог найти ответа.