Игра

В такие моменты он не мог точно сказать — не то это кусочек Италии магическим образом перенёсся к холодному берегу Нью-Йорка, не то он всё время ошибочно принимал свою родину за чужой город, а на деле никуда не уезжал. Вокруг итальянская речь, вино, музыка и наряды. Потрясающие венецианские наряды, которые он так любил. Люди в масках, танцующие друг с другом. Праздник полного инкогнито. Венецианский карнавал, по какому-то недоразумению запрещённый на их родине, сейчас стряхнул с себя пыль забытья и взмахнул тяжёлыми крыльями чёрного бархата, алого шёлка, пурпурной парчи. Карнавал звенел бокалами с вином, женским смехом и приятной музыкой. Наплевать на Сухой Закон, наплевать на страну, которой нет до них никакого дела. Здесь этим вечером они вернули себе яркий праздник со своей родины. Но даже его яркие крылья и маски, закрывающие лица, не могут сокрыть всей той гнили, что хранится в людях, собравшихся здесь. — Синьор, — его окликает человек в маске Скарамучча с длинным, слегка похожим на клюв носом, и даже в этих изменённых чертах можно узнать одного из подельников Дона Брандо. — Я бы хотел высказать Вам своё почтение и сердечно попросить передать мои лучшие пожелания вашему отцу, — он берёт руку в белой перчатке и пожимает. — И не будьте удивлены, синьор Джованна. Конечно, ваша маска скрывает всё лицо, но ваши манеры и движения я всегда узнаю — у меня, знаете ли, очень намётанный на мелочи глаз. Отрывисто кивает, скрывая за Вольто широкую ухмылку. Может, он бы и рад передать своему отцу чужие добрые пожелания, но, к великому несчастью, это невозможно. А Джорно бы никогда не надел эту маску — по статусу ему положено носить совершенно другую. И любой, чтящий традиции карнавала и символику масок, знает об этом. Но Бруно Буччеллати, выбравший своим прикрытием чёрную с белыми ромбами маску простого горожанина, повторяющую черты человеческого лица, не спешил переубеждать человека перед ним в намётанности своего глаза. — И смею уверить вас, синьор Джованна, что у вашего отца, как и у вас, много союзников. Я бы даже сказал, — мужчина наклонился к его уху, — ваших соратников в разы больше. И он коротко тронул губами тыльную сторону его ладони, с коротким поклоном удалившись, получив в ответ ещё один кивок. Бруно хотел бы засмеяться, но так было даже интереснее. Отец Джорно — Дон Брандо, глава и крёстный отец всей Passione — будет рад услышать такие новости об одном из своих подельников. Руку невольно захотелось помыть, пускай она и была в белой перчатке. Буччеллати нервно одёрнул свой белый пиджак и поправил тяжёлый чёрный плащ с капюшоном, скрывавший его силуэт, делая мужчину больше похожим на призрака. Он, в каком-то смысле, и был призраком — неслышно и быстро ступал по паркету мимо танцующих пар, прячась под бесстрастной маской. На карнавале собрались не только члены группы — здесь были и простые мигранты, пришедшие отпраздновать только им понятный и ценный праздник. И тут мафия, вопреки всеобщим домыслам, играла роль, скорее, незримых хранителей покоя всеобщего веселья, не позволяя никому нарушить национальный праздник. Была присмиревшими на время, но всё ещё опасными хищниками. Это была главная причина, почему Бруно так часто видел на лацканах некоторых людей, скрытых под масками, позолоченных жучков. И поправил собственные запонки с тем же символом. Джорно был хитрее. На нём не было ни одного золотого жучка — только алая брошь с божьей коровкой, державшая его шейный платок. Вычислить его мог лишь тот, кто так же, как и молодой наследник Дона Брандо, прекрасно разбирался в символах. Золотая маска Баута Казанова с треуголкой и чёрным сюртуком — костюм аристократа, почти что принца, стремящегося скрыть свою личность. Нижняя часть маски хоть и оставляла подбородок чуть открытым, но полностью искажала, приглушала голос. И эту маску не нужно снимать, чтобы выпить вина, или, как сейчас, тронуть губами женскую руку. Обладатель именно этого наряда, не такого приметного, как белоснежный костюм Бруно с тяжёлым чёрным плащом, и был настоящим синьором Джованной. Он разговаривал с молодыми синьорами в пёстрых Коломбинах, украшенных перьями, которые очень интересно, приятно сочетались с современными платьями. Они смеялись, а сами всё норовили заглянуть под золотую маску Казановы. Они вились вокруг словно бабочки, не зная, какой опасностью на самом деле веет от полюбившегося им цветка. Бруно знал. И неотрывно следил за каждым движением и прикосновением. Впивался глазами в руки в чёрных перчатках, опускающиеся на женские талии. Кусал губы, когда очередная «Коломбина» придвигалась непозволительно близко к золотому профилю и рдела от интриги сегодняшнего вечера и негромких красивых слов, срывавшихся из-под маски. Он бессильно сжимал и разжимал руки, порываясь подойти и утянуть Джорно из этой пёстрой стайки. Прижать к себе, закружить в танце. Сорвать маску и тронуть чужие, сейчас наверняка улыбающиеся губы. Это желание вставало в горле липким комом, и Буччеллати, приподняв свою маску, сделал отрывистый глоток вина и отставил бокал в сторону, прирастая к месту. Не находя в себе силы сделать и шага. Нельзя. Один раз он уже позволил себе вольность — тронул губами и, господи боже, языком самый кончик чужого пальца. И щека вновь загорела, вспоминая жгучий, хлёсткий удар, последовавший после. Одна из «Коломбин» вновь кокетливо наклонилась к золотой маске, и он повернул голову. И голубые, льдистые глаза пересеклись с ним взглядом. По спине пробежала судорога, и Бруно поджал губы, благодаря всех богов за то, что «Вольто» сохраняла бесстрастное выражение. На него смотрели внимательно и неотрывно. И хищник сам почувствовал себя жертвой под этим взглядом. Его узнали. Стоит скрыться. Неслышные шаги повели его прочь от шумного зала в сторону небольших балконов, где ютились распалённые сегодняшней по-итальянски жаркой ночью влюблённые пары. Одна из них спешно упорхнула, когда Бруно снял маску, приближаясь к низкому каменному парапету. Он оказался один в объятьях тёмной ночи. И ему вновь стало противно. Руки закололо от желания помыть их. Захотелось ногтями содрать с себя все эти сальные улыбки и фальшивый смех. От самого себя стало тошно — даже он насквозь пронизан обманом. В его верности у Дона Брандо нет причин усомниться, и тем не менее он чувствует себя предателем — всё не может выкинуть из головы его потрясающего, прекрасного сына. И это притом, что рядом с ним всегда есть Леон, готовый в любой момент броситься в бой за него, готовый разделить с ним печаль, радость и даже постель. Но чужие золотые локоны и мягкая, хищная улыбка не покидали сознания. И чувство ничтожности покрывает с головой. Здесь всё пропитано фальшью. Ничему нельзя верить. Но чего ещё он ожидал, когда пробивался к вершине мафиозного мира? И от этого хотелось смеяться. Холодным, колким смехом. — Вообще, до полуночи маску снимать нельзя, — за спиной раздался искажённый, но узнаваемый голос. Этот голос Бруно узнал бы всегда. Он замер, невольно чуть обернувшись. Золотой «Баута Казанова» стоял рядом, смотря на открывавшийся вид. — Не думаю, что все расслабятся, когда узнают, что помимо мелких мафиозо, которые только берегут покой празднующих, среди танцующих ходит сам Бруно Буччеллати. — Тогда представь, что с ними станет, если они узнают, что здесь ещё и сам Джорно Джованна, — хмыкнул он. — Хотя, один сегодня уже «обнаружил» тебя и говорил о своей поддержке. Джорно повернул голову к Бруно, чуть наклонив её. Видимо, за маской он удивлённо вскинул брови. — Да только маской ошибся, — Буччеллати не сдержал ухмылки. — Мои манеры, оказывается, вполне сойдут за твои. Раздался негромкий смех. От него по сердцу пролился мёд, но Буччеллати продолжал смотреть на вид, в коем не было ничего интересного. И крепче сжал в руках маску, уводя взгляд от чужих пронзительных глаз. — Могу только похвалить твой шпионский талант, — голос уже не звучал искажённо — похоже, Джорно снял маску. — Хотя в последнее время ему и так равных нет. Ты научился виртуозно скрываться даже от меня. И Бруно растерянно замолчал. Джорно же потянулся и взял в руки его Вольто, чуть покрутив. — Конечно, она сделана исключительно, но я бы не стал надевать маску простого горожанина. Тот человек явно не разбирается в символике. — Согласен. — И тебе бы её не советовал носить. Ты же тоже, считай, знать. — Да какая я знать, — Бруно отмахнулся. — Сын рыбака и убийца. Вольто — это самое оно для меня. — А я думаю, что Баута пошла бы тебе больше, — и Джорно протянул ему свою маску. — Давай поменяемся? И Буччеллати поднял на него растерянный взгляд. И пропал в чужих глазах и хитрой, широкой ухмылке. О матерь божья — он грешен и готов гореть в аду за эти глаза. — Может, так, вкупе с манерами, даже другие члены Passione перепутают нас. И он не мог отказать. Взял золотую маску и неуверенно приложил к лицу. Завязал сзади золотые ленты и накинул чёрный капюшон, скрывая свои волосы. И улыбка Джорно заставила всё внутри вновь сжаться. Джованна подошёл ближе и взял его руку. — А я стану простым горожанином, — и он надел чёрно-белую Вольто. — И вот мы уже на равных, верно? И не откажется ли Золотой Казанова пригласить меня на танец? Немыслимо. Страшно и опасно. Если бы их узнали, то про это гудела бы вся Passione. Но ночь и тонкий аромат женских духов, оставшийся на золотой маске. Смешивающийся с запахом самого Джорно, чьё лицо сейчас скрыто за бесстрастной Вольто. Их не узнают — не могут узнать. И как во сне Бруно отточенным движением берёт Джорно за руку. Вторую опускает ему на талию, и по телу проходят разряды. На балконе достаточно места, чтобы покружиться в такт доносящейся из зала музыке. Медленный, запрещённый всеми законами танец. Но они же ганстеры — кто им указ? А Дон Брандо ничего не узнает. Танец кружит голову, и на лице невольно появляется улыбка, когда он ловит чужие глаза. Отточенные движения, а Джорно, выбравший роль партнёрши, податлив и отзывчив. Бруно ведёт его по малому кругу, а сердце бьётся как бешеное. Наплевав на этику и субординацию, прижимает Джованну ближе к себе и не чувствует сопротивления. Музыка заканчивается, Бруно отвешивает Джорно поклон. В полной тишине Джорно вдруг снимает с правой руки чёрную бархатную перчатку. И протягивает ладонь Бруно. — А ты? На чьей ты стороне, Золотой Казанова? — спрашивает бесстрастная маска. И Буччеллати, не колеблясь ни мгновения, опускается на одно колено. С трепетом берёт мягкую юношескую руку. И мягко целует тыльную сторону, прикрыв глаза. И чувствует, как по телу протекает цианидом переполнявшее его чувство. Он всё ещё готов гореть в аду за эти глаза. — Надеюсь, это достаточно понятный ответ.