Кофейная гуща

Стол, являющийся непосредственной частью небольшой стенки, стоит у самого изголовья двухъярусной кровати. Множество полок стенки заполнено макулатурой, памятными игрушками, статуэтками. Отдельное место всегда оставалось под глобус. Я помню тот день, когда зелёной наивной первоклассницей радовалась голубому шару на простой чёрной подставке. Но стол… То, что «оживляло» его, менялось из года в год. Если бы кто-нибудь фотографировал его, то мог бы наблюдать рост поколений, неизменно занимающихся за ним. На столе удобный лоток для бумаг, в нём — альбом младшего брата, учебник, книга, тетради, печатные конспекты и отдельно — мои стопки блокнотов. Я смотрю на них и недоумеваю, сколько же конференций я посетила, получив от спонсоров эти удобные блоки?.. Чуть выше блокнотов взгляд упирается в лежащую поверх прочих тетрадку в забавной обложке. Смешные жёлтые миньоны смеются очередной удачной шутке, а меня наполняет ностальгия — такие обложки я получила, когда училась ещё в средней школе. Кто бы мог подумать, что они проживут такую долгую жизнь? Но в тот период мультфильм только вышел на экраны, и я была бы самой популярной в классе, будь чуть более уверенной в себе. Откидываюсь на стул, скользя взглядом в сторону, уходя от канцелярской подставки. На столе — большая картина по номерам, только-только начатая. Младший брат бросил надоевшее дело, а я думаю его продолжить. Верх картины прикрывает лист А4 с напечатанным драконом, доступно напоминающим о дедлайне: «Смерть — лучший мотиватор». Нельзя сказать, что он не прав. Тянусь к резной деревянной подставке под ручки, беру дешёвый карандаш. Хочу расписать планы на ближайшие дни. Любовно оглаживаю скульптуру каменной черепашки, с неудовольствием отмечаю пыль на ней и соседствующей фарфоровой статуэтке бобтейла. Прохожусь рукой дальше — пыль и на мягкой игрушке младшего, и на фотографии, и на фигурке Гаары Песчаного. Младший пыль вчера протирал. Теперь я вижу, почему он так быстро закончил.

***

Юноша прокрадывается в комнату на носочках, стараясь не скрипеть старыми половицами, и дверь за собой прикрывает — вдруг зайдут ненароком, увидят его, да плетьми выпорют, негоже ведь наложнику по царским покоям без спросу ходить. Он оглядывается, скользя взглядом по аккуратно заправленной постели, по чистому столу, на котором стоит лишь чернильница да перо, по шкафу с плотно закрытыми дверцами, и понимает, что взглядом зацепиться ни за что не может. Кажется ему, что живущий здесь вещи не прибирает, а просто прячет. Странно для правителя. Легко, прокрадываясь, светловолосый идет в комнату и снова замирает, на этот раз посреди комнаты, будто выбирая, что же из этого ему осмотреть первым, и идёт к сундуку. Открывает крышку и чихает, легко и тихо, совсем по-кошачьи. А в сундуке нет того, что он ищет, — кольца с выгравированной надписью, того, что забрали у Атти с приходом или, лучше сказать, дарением его самого правителю, подчинившему юг, самый богатый край, славившийся богатством и сластолюбием, быстрее, чем луна вновь полной стала. Он подходит к столу и проводит рукой по вырезанным из дерева узорам, да про себя думает, насколько красиво сделано. Смотрит и понимает, что найти здесь ничего не сможет. Кровать с белым покрывалом была последним местом, куда бы ему хотелось заглядывать, хотя, порой, лежать на белых простынях вместе с правителем, растворяясь в касаниях, было, несомненно, прекрасно. Подняв одеяло, он снова ничего не нашёл, но заправлять кровать уже не было времени. Юноша снова подходит к столу и оглядывает комнату в последний раз, поворачивается, чтобы убежать, но задевает чернильницу, что с глухим стуком падает на пол. Что-то мелкое из неё выкатывается да поблескивает. Присмотревшись, наложник видит кольцо, и снова читает надпись: «Nunc amor est synonyma cum dolore»* Он улыбается, покинув комнату почти бегом, сжимая в руке металл, что холодит кожу, но о наказании уже не думает. Осталось лишь найденное спрятать, чтобы найти его комнату в таком же беспорядке с рассветом.