Открой свою душу

Россия. Владивосток.15 апреля 2003 год

      Двое маленьких детей сидят на кровати в тускло освещенной комнате, крепко обнявшись, закрывают уши друг к другу из-за криков, разносящихся по всему дому. Вздрагивая от каждого бранного громкого слова, что исходят из уст ругающихся между собой родителей прямо за стеной, брат и сестра со страхом смотрят в сторону закрытой входной двери. — Как ты можешь такое говорить, Джиен! — вскрикивает отец, — Бонсу и Суен все слышат… — Даже не думай меня останавливать, давить на меня детьми, Хенджин! Я все равно уеду! — хладнокровно отвечает мать, — ты всегда знал, чего я хочу на самом деле, но мне пришлось оставить все свои мечты позади из-за тебя и твоих пустых обещаний, — сделав один глубокий вдох, она раздражённо добавляет, — ты разрушил мою жизнь и опустил ее на самое дно, притащив меня в этот дом! — Ты себя слышишь?.. очнись, Ли Джиен! — в отчаянии мужчина встряхивает женщину за плечи, не веря в реальность происходящего, — наш дом - это наша семья… я оставил все свои мечты, отчий дом в Сеуле, ради вас. Ради нашего общего будущего…       Джиен смотрит ему в глаза равнодушно, отчужденно. — Будущего? Нашего? — коварно рассмеявшись, она делает к нему шаг и останавливается на расстоянии вытянутой руки, — разве непонятно, что сильные всегда подавляют слабых, а ты лишь жалкое подобие мужчины, не способный дать мне то, чего я действительно заслуживаю.       В порыве ярости Джиен хватает первую попавшуюся вазу и кидает её об стену. — Остановись! — душу Хенджина что-то держит, вцепившись острыми когтями. Тянет вниз и рвет на части. Хочется отогнать все мысли после услышанного, увиденного в стеклянных глазах жены, но… он слишком хорошо понимает, что заочно проиграет. Потому что любит. Действительно любит, а Она… — почему? — стряхнув с себя осколки разбитого стекла, Хенджин берет ее за руки, сдавив с такой силой, будто боится упустить. Не успеть, — почему ты такая… чужая, другая? — Другая? — истерический смех с примесью горечи человека потерявшего всякий здравый смысл вдруг заполняет помещение. Эхом зловеще откликается от стен. — Да… ты стала другой, — разочарованно проговаривает Хенджин, — со мной ты вольна вести себя, как угодно: оскорблять, унижать, но как ты можешь оставить наших детей? — его сердце тянет вниз и кажется вот-вот разорвет на части от осознания, которое так трудно принять, — в чем их вина? Сможешь ли ты объяснить Им почему уходишь? — Разве я кому-то что-то должна? — А как же… — звук уставшего голоса Хеджина замирает, стихает в его глотке, — обещания у алтаря, обещания данные детям? — он подходит совсем близко, позволяя себе прикоснуться к лицу жены, приподняв его кончиками пальцев, — неужели они совсем ничего для тебя не значат? — Совсем… — вдох. Выдох. Слова Джиен, потерявшись в пространстве, вдруг исчезают, заставляя сердце качать кровь с удвоенной скоростью, — совсем… — нервно сглотнув, ее ответ вырывается вместе с дрожью, — ничего не значат.       Оцепенев от разочарования, осознания реальности, обрушевшейся мощным сильным ударом, Хенджин позволяет Джиен оттолкнуть себя, и, лишившись всякой воли, беззвучно наблюдает, как в чемоданы хаотично летят вещи супруги. — Ненавижу тебя! Ненавижу эту жизнь! — ее вопль, на грани истерики разрезает разряженный воздух и тут же переходит в неконтролируемый крик, — этот дом! Вы… мне все противны!       Разум Хенджина по наклонной погружается в бездну, которой, кажется, нет конца. Он терпеливо ждёт. Он все еще ждет. Все ещё надеется, что она осознает смысл сказанного, что пожалеет. Но ничего не меняется: все тот же холодный, бесстрастный взгляд, тот же льющийся из ее уст поток гневных речей, ругающих и не щадящих ни его, ни детей. — Ты… чудовище, Ли Джиен — мужчина начинает говорить, вопреки боли, разрывающей на части, врывается в поток истерии жены. Полностью разбитый, точно потеряв всякие ориентиры в помещении, — мы живем в этом мире лишь однажды, поэтому, чтобы не случилось, всегда должны прощать самых близких нам людей, — он делает шаг назад и тяжело прислоняется к стене, — но есть вещи, которые не забыть.       Джиен смотрит мимо него, словно собираясь с духом, а потом тихо произносит: — Не забывай. Помни все. Каждое произнесенное мною слово, каждый миг моего равнодушия, чтобы… чтобы ненавидеть еще сильнее. — Уходи…       Она хочет что-то сказать, но только нервно сжимает губы в тонкую полоску и, резко схватив чемоданы, тотчас быстрым шагом покидает комнату. — Мама… — скрип открывающейся ветхой двери, заставляет обернуться назад у самого порога. Сквозь щель приоткрытой двери на нее слезно смотрит её сын, темноволосый мальчик девяти лет с красивыми зелеными глазами, пряча за спиной свою луноликую пятилетнюю сестру. Робко выглянув из-за двери, он неуверенно, почти бесшумно, ступает навстречу матери, а напуганная девочка следует за ним маленькими шажочками, крепко держа брата за руку, — не уходи… — Бонсу, прости… малыш, я… — она отвечает как можно тише, запрещая своему сердцу чувствовать, и смотрит на сына, такого юного, такого беззащитного. Протягивает руку и тут же опускает, пряча продрогшие пальцы, заметив красное от слез лицо дочери, — Суен, маленькая моя… так надо. Я-я должна. — Не обещай… больше ничего не обещай, — тихий, но настойчивый шепот подошедшего отца вдруг разрезает тяжесть этого момента, — не травмируй детей еще больше. Если в тебе есть хоть капля сострадания, то уходи прямо сейчас… — Папа, пожалуйста, — из последних сил сдерживая вновь подступающие слезы, Бонсу тянет отца за рукав, — не выгоняй маму!..       От гнева, смешанного с разбитой гордостью и, кто знает, с чем ещё, Хенджин, прибавляя громкость, произносит лишь: — Если бы я только мог. Если бы я мог… поступить иначе. — Ма-ма… мамочка, ты же вернешься? — срывающимся от плача голосом, зовет ее Суен, — ты-ты обещала нам с братиком быть рядом в-всегда. — Когда-нибудь… вы узнаете правду, — хрипит Джиен отвернувшись, — возможно даже поймете, — она даже не смотрит на них. Спина выпрямлена, натянута словно струна, голова гордо поднята, но ее пальцы заметно трясутся и не слушаются, все никак не могут как следует обхватит дверную рукоять, — так будет лучше для всех.       Раздается оглушающий грохот закрывающейся двери, медленно стихающий под нарастающий вопль детей, прячущихся в объятиях отца. Вопль, отнявший надежду, оставив после себя только гнетущую, липкую неизвестность.