Открой свою душу

Будущее… какое Ты?

      Пасмурное, унылое серое утро. Слякоть и лужи вокруг. Разноцветные осенние листья стелются на землю словно коврик, затоптанный следами от обуви проходящих по нему людей. Нет ни намёка на проблески солнца.Тихо. Совсем. И только двеннадцатилетняя девочка с черными волосами, в обшарпанном пальто и потертой обуви, спотыкаясь, бежит через всю улицу за отъезжающим школьным автобусом, разрушая абсолютный покой воцарившегося безмолвного этюда. — Остановитесь! — кричит охрипшим голосом она, — подождите!       Водитель, подпеващий играющему на всю громкость радио не слышит, не замечает стремительно несущуюся следом девочку, и через считанные секунды скрывается за поворотом. — Дяденька, как же так?..       Очередная попытка догнать автобус на негнущихся от усталости ногах и тихое «пожалуйста», застывшее на устах, остается не услышанным. — Суен… ты снова опоздала, — грустно усмехнувшись собственной беспечности, она смотрит, провожая вновь упущенный день занятий в школе, — еще один день, — нервно облизнув сухие губы, едва уловимо добавляет, опустившись на первую попавшуюся скамейку, — всего день… моя жизнь не будет адом. — Ад ждёт тебя дома, — вдруг раздается слегка надреснутый голос мальчика позади нее, заставивший все тело напрячься, — когда отец узнает, что его любимица Суен прогуливает школу пятый раз за месяц, то…       Увидев направленный на нее пристальный взгляд, не сулящий ничего хорошего, она резко встает с места и, поровнявшись с ним лицом, направляет на него свой бесстрашный. — То, он сначала отчитает моего старшего брата, — прерывает его Суен, — который пятый раз за месяц, — демонстративно считает пальцами рук до пяти, — позволяет этому случится… — недоверием глядя на сестру, он театрально отшатывается, и, хватаясь за сердце, падает в объятья сестры, — Бонсу! — трясущимися от страха руками она обхватывает его лицо, — что с тобой?! — Жестокая, неблагодарная Суен, — неожиданно серьёзно произносит он, закатив и тут же распахнув глаза, — ты ранила меня в самую душу!       Слова Бонсу, встреченные неловким молчанием сестры, повисают в воздухе, а потом они оба заливаются хохотом, довольные своим остроумием. Каждый говорит одно слово, ловя воздух губами, и снова смеется. Так пролетают минуты, складывающиеся в десятки. Исчезают словно за одно мгновение, погружая пространство в тишину. Такую необходимую. Тишину, вдруг ставшую такой значимой, оттягивающей неизбежное, когда каждый наконец-то скажет то, что действительно так сильно тревожит, не даёт дышать полноценно, то, из-за чего внутри все болит. — Можно, я кое о чем тебя попрошу? — тихо обращается Суен, облокотив голову брату плечо, — не рассказывай ничего отцу… — Боишься расстроить его?       Суен кивает. Улыбка тут же исчезает с её губ. — Папа столько сил потратил на то, чтобы… — Ты позволила каким-то… — Бонсу осекается, и, напряженно сведя скулы, произносит вслух лишь «сделать из себя изгоя»?..       Стук сердца заглушает его слова. Хочется оказаться в другом месте, как можно подальше от… реальности. — Бонсу, — встревоженный голос сестры ощутимо дрожит, — все не так… — А как тогда?! — вскрикивает брат, резко, схватив сестру за плечи грубыми, но не лишенными теплоты руками, — как я должен понимать то, что над тобой издеваются и ты… позволяешь им?..       От его крика по улице прокатывается такая тишина, что слышно как бьются сердца, покалеченые прошлым и все еще кровоточящие в настоящем. — Разве я могу расстраивать отца, — тихий шепот Суен обрывает тягучее, болезненное безмолвие. Ее воспаленные глаза, вбирающие все те разочаровние и боль, что она видит в Бонсу, обращены к нему, — и тебя?.. — Но ведь расстраиваешь, скрывая такую важную часть своей жизни… — Я думала, что хорошо справляюсь, — она замолкает, опуская веки. Дает себе совсем немного времени прежде, чем собраться и сказать слова, которые так долго не решалась озвучить, — но мне плохо, мне так плохо, — ее тонкие бледные пальчики невесомо касаются грудной клетки, — вот здесь… просто невыносимо от одной лишь мысли, что я не справлюсь с возложенной на меня ответственностью. — Почему? — прикоснувшись к лицу Суен и стирая с него беззвучные слезы, потоком вырывающиеся из полных отчаяния глаз, Бонсу говорит ласково, окутывая сказанное такой заботой, на которую только способен, — почему ты молчала все это время? Почему не просила помощи, когда страдала в одиночестве? Бонсу хочется отогнать от сестры всех, укрыть, прижать к себе, не отпускать, чтобы она не больше мучалась. — Я хотела… хоть с чем-то справится самостоятельно, — голос Суен затихает, превращаясь в эхо собственных не озвученных мыслей, едва уловимо добавляет, — не создавать вам с отцом проблем, которых итак слишком много. — Ты обещала, Суен, ты обещала ничего от меня не скрывать… — Прости…       Долгое, неловкое молчание качает кровь с удвоенной скоростью, мешая Бонсу сохранять такое необходимое сейчас спокойствие. Мысли путаются и не находят выхода наружу, заставляя сердце замереть и рваться на части. — Господи, Боже, как же… как же я мог так долго оставаться слепым?! — его вопль сквозь стиснутые зубы, заставляет что-то внутри сестры сжаться от беспомощности перед тем, что невозможно изменить, — если бы я только знал… знал все с самого начала, то уничтожил бы каждого, кто заставил твоё сердце кровоточить! — Это невозможно… — Возможно все, — уверенно озвучивает Бонсу, вплетая в свои слова все то отчаяние, что так надежно сокрыто за маской совсем юного, но уверенного мальчишки, способного свернуть горы ради близких, — абсолютно все. — Даже если этот человек наша мама?..

Мама…

      Всего четыре буквы, слетевшие с ее губ, скрывающие за собой что-то личное, самое сокровенное, заставляют брата замереть на месте, утонуть в тишине этого момента, без возможности оказаться на поверхности. — Ты… — обида, злость, разбитая гордость, все те эмоции, крепко засевшие глубоко в воспоминаниях, вдруг начинают говорить против воли Бонсу. Его потеряный, блуждающий взгляд останавливается на Суен. И в нем нет ничего. Только пустота, — неужели ты все еще ждёшь… Ее? — Никогда… я никогда и не переставала ждать.       Бонсу смотрит на Суен сверху вниз. В его глазах не отражается ничего, что способно выдать внутреннее смятение. Лишь дыхание… частое, прерывистое, заставляющее болезненно морщится при каждом вдохе, скрывает его собственную слабость перед чувством сестры… чувством, что сильнее него. Любовь… чистая и открытая, порождающая привязанность ребёнка к матери, которую невозможно просто отпустить, отрезать как ненужный кусок жизни. Она остаётся вопреки. — Какой в том смысл, если эта женщина бросила нас сама?..       Слова брата заглушает вереница громких негласных воспоминаний, разом окутавших сознание, но Суен и не пытается понять, о чем они. Ее губы, словно в бреду, тихо произносят только: — «Эта женщина» все еще наша мать, если ты не забыл. — Забыл? — грустно усмехнувшись, Бонсу апатично поднимает глаза к серому небу, — Ее холодный, бесстрастный взгляд?.. разве можно забыть с каким равнодушием она выбросила нас, как ненужную вещь, как хлам, мешающий двигаться к собственным эгоистичным целям?! — У всего есть причина и, возможно… — Хватит, Суен! — Бонсу резко обрывает сестру и смотрит с таким сожалением, словно его и самого печалит то, что он говорит, — хватит оправдывать то, чему нет и никогда не будет оправдания. — Но мы можем хотя бы попыться выслушать, понять… — Не можем! — очередной сорвавшийся крик Бонсу, заставляет все внутри Суен задрожать. Ей тяжело. Ему тоже невыносимо. — Но, Бонсу, так нельзя… это неправильно. — Неправильно? — вопрос, застывший в воздухе, заставляет Бонсу грустно усмехнуться, подавляя в себе острое желание что-то разрушить. Желание притупить одну боль другой, — я протягивал ей руку, просил не уходить, а она развернулась ко мне спиной и ушла, ничего не объяснив. Это, по — твоему, правильно?! — Бонсу…       Глаза сестры отражаются в его и будто умоляют прислушаться, но тут же упираются в нерушимую стену, воздвигнутую болезненным прошлым. Слова путаются, не складываются в предложения. Совсем. — Пожалуйста, Суен, закончим на этом, — он поворачивается к ней спиной, а охрипший голос звучит обессиленно, — не заставляй меня ненавидеть её ещё сильнее.       Суен не двигается, и даже дышит с перерывами, стараясь усмирить желание доказать обратное, сказать, что не все так однозначно, как кажется, что все еще может измениться, стоит лишь позволить себе открыться так, как того просит душа, так, как оно есть на самом деле. Но… реальность другая. Реальность, в которой только Суен, поступившись своими истинными мечтами и лишая себя возможности выбирать будущее, ищет путь к матери, а не наоборот. Так не должно быть. Она это понимает. — Я не могу… ненавидеть. — И не нужно, — его отчаянный, совсем тихий шёпот, едва слышимый, но настойчивый, зовущий, обещающий покой и надежду, обволакивает, разрушает, позволяя собственному сердцу чувствовать, — просто давай жить дальше, не возвращаясь к прошлому… — Почему? Я хочу задать только один вопрос… — голос Суен, прерваший тишину этого момента, бесконтрольно дрожит. Застывшие на глазах слезы, искажают предметы, а не утихащая, щемящая душу печаль — действительность, — почему она так с нами поступила?       Сквозь щели надвигающихся темных туч просачивается тяжёлое, гнетущее безмолвие. Мир словно постепенно погружается в непроглядную темноту, в которой таятся болезненные темы. — Пройдёт время и все, что имеет значение в настоящем, исчезнет.       Чувствуя мокрую холодную дорожку на щеке, Суен судорожно стирает слезинку за слезинкой, подавляя рвущиеся наружу всхлипы. — Не исчезнет, потому что время не способно забрать воспоминания… Вдох. Выдох. Не помогает.       В груди Бонсу снова что-то болезненно скребется, лишая возможности сохранять спокойствие. Он ничего не говорит просто смотрит на сестру с тоской и… с призрачной верой, что эта самая боль не сломает, не разрушит её до основания. — Давай уедем, — голос Бонсу, прорывающийся из самой глубины уставшего сердца, ощутимо дрожит, — давай проживём этот злосчастный год и уедем с отцом в Сеул, — один шаг. Он делает всего шаг, отделяющий их друг от друга, и продолжает говорить ласково, словно успокаивая, утешая, — туда, где ничего не будет напоминать нам о матери, — дыхание Суен становится поверхностным, мысли путаются, нещадно разрывая последние нити стойкости, — пообещай мне хотя бы попробовать не жить в прошедем времени?.. — Бонсу, я не могу ничего обещать… Он чувствует, как ледяной холод осознания проходит по позвоночнику. Вены на висках взбухают от напряжения, а душа все никак не может успокоиться. — Суен… — Но, — обрывает брата она и одними губами едва уловимо добавляет, — я попытаюсь.       Бонсу улыбается, смахивая с ее лица слезы. Еще и ещё… Его широкие плечи, будто щит, готовый подставиться с одной единственной целью — защитить, огораживают от мира, который по-прежнему слишком жесток. Его теплые руки обнимают сестру за плечи и прижимают к неровно вздымающейся груди, позволяя довериться полностью, рыдать навзрыд под нескончаемый гул собственных хаотичных мыслей, выплеснуть всю печаль, что так долго оставалась в тени фальшивой улыбки. — Все изменится, Суен… все обязательно изменится.

Годы спустя…

      После переезда в столицу Южной Кореи семья Пак начинает жизнь с чистого листа, оставив позади значимый кусочек прожитой жизни. Заметно постаревший, но все еще не потерявший веру в людей, Пак Хенджин устраивается инженером на несколько заводов, пропадая там с утра до ночи, как и прежде не щадя своего здоровья ради благополучия своих детей. Бонсу же, после окончания старшей сеульской школы, следует примеру отца и, отложив поступление в университет на неопределенный срок, сразу начинает работать, взяв на себя всю ответственность за сестру, оплачивая различные музыкальные кружки для усовершенствования ее навыков в пении и игре на фортепиано, а Суен, в свою очередь, решает во чтобы то ни стало поступить в Сеульскую Академию Искусств, откуда выпускаются самые известные корейские и мировые звезды. Каждый из них, как будто просто идёт дальше, без оглядки, просто живёт безо всякого соображения, не думая о прошедшем времени, о ранах, которые ноют до сих пор, о Ли Джиен: матери, жене… о той, кто разделила настоящее на до и после. Каждый, но не Суен. Ее душа все ещё там, рядом с матерью. Её боль от разлуки все ещё с ней. Она не утихает, разрушает и ломает все детские мечты, связанные с простым желанием помогать животным. Эта боль притупляет здравый смысл, затуманивает будущее своей неопределённостью, заставляя выбирать заведомо ложный путь. Путь ведущий к сцене, который никогда не примет сердце. И чем дальше Суен идёт по этой дороге, тем больше пустота там, где когда-то что-то было. Она хочет посмотреть матери в глаза и попытаться понять, почему та так поступила, почему оставила, ничего толком не объяснив, и продолжает верить, что на то были веские причины. Каждый новый день для Суен словно наполняется каким-то смыслом от одной лишь мысли, что все не зря. Желание докричаться до матери, пусть и самым нелегким способом, настолько велико, что даже невозможное кажется возможным, а неразумное — разумным, каким-то правильным. Здесь и сейчас. Триннадцать лет спустя нет боли, потерь. Нет больше спазмом, переворачивающих все внутренности, учащенного пульса, бешенно колотящегося сердца. Нет воспоминаний. Есть только Она… надежда. У каждого своя. Такая какая есть. Без цели, без возможности изменить исход, каким бы тот ни был.