Всему свое время

— Дайте пройти! Торстен шел под охраной к скамье подсудимых, но прикрикнул на толпу так, будто имел на это полное право. Его лицо было преисполнено презрением. Он с самого начала дал понять, что не уважает ни обвинителей, ни трибунал, ни одного из присутствующих на этом скандальном процессе. Но Курт знал, что это всего лишь маска. Почва из-под ног генерала была выбита надежно и насовсем — в руки трибунала Торстена передали его же люди. Те, кого он, как всегда думал, держал в железном кулаке и полностью контролировал. План, придуманный Гринблад, выглядел довольно просто: она предложила взять Хикмет в блокаду, перекрыв и морские, и сухопутные торговые пути, а город и аванпосты забросать пропагандистскими листовками. Решение перехватывать патрули и охотничьи группы Монетной Стражи принял Бурхан — сразу после того, как лишился города. Для этого ему и нужны были натренированные солдаты. Провернуть все это на деле оказалось несколько сложнее и дольше. Де Сарде пришлось как следует надавить на навтов и Бурхана, а Курту, партизанившему со своими свежеобученными отрядами в окрестностях города, лично побеседовать с полусотней захваченных солдат Стражи. Многих ему удалось перевербовать, и их отправили обратно в Хикмет. В конце концов, добрая половина подчиненных Торстена все же решила, что бедственное положение целиком и полностью — вина генерала. Остальных попросту напугали голод и неизвестность. И из ворот города вышел парламентер с белым флагом — майор Хьюберт. Переговоры вела, разумеется, Гринблад. Она теперь стала даже более неугомонной, чем раньше. Носилась по всему острову, заключала какие-то контракты, организовывала переговоры. Курт понимал, что ей просто не хочется оставаться наедине со своими мыслями. ...Нести себя до самого лагеря она тогда не позволила: спрыгнула на землю, едва они вышли на горную тропу. Достала из подсумка зелья и бинты, протянула ему. А сама уставилась куда-то вниз, на змейку реки, поблескивающую под обрывом. Он на всякий случай оттеснил ее от края и удостоился очередного сердитого взгляда: — Все время будешь теперь за мной бегать, как наседка? — Буду, если надо. Надо? У Гринблад затрепетали ноздри, как в мгновения на грани взрыва ярости. Курт подумал, что это хорошо, пусть лучше сердится на него, чем на себя. Но она проглотила гнев и покачала головой: — Не надо. Просто перетяни мне руку. Перевяжешь в лагере. После того, как кровотечение было остановлено, а зелья — выпиты, соображать стало немного легче. — Похороны будут не раньше, чем через неделю. Леди Моранж обо всем позаботится, — начал он. — До Новой Серены больше суток пути. До Ведрада немного ближе. Там очень спокойно. Если хочешь... — Хочу, — буркнула Гринблад. Она оставила во все еще пустом лагере записку, подхватила свою заплечную сумку и повернулась к Курту: — Веди. Гринблад всю дорогу выглядела безучастной и равнодушной. Но хотя бы принимала помощь и заботу без возражений. Все попытки Курта как-то ее расшевелить разбивались о холодную каменную стену. А когда они пришли, она без вопросов отправилась в пещеру, растянулась на лежанке и почти моментально уснула. Курт укрыл ее так и недошитым плащом и принялся заново приводить лагерь в жилой вид. Де Сарде проспала до следующего полдня. А проснувшись, молча вышла из пещеры и куда-то зашагала по тропинке. — Если понадобиться помощь — зови, — сказал Курт ей вслед. — Если захочешь, чтобы не мешал, — тоже скажи. Гринблад кивнула и скрылась в зарослях. Она молчала три дня. Валялась на траве, глядя на облака, бесцельно бродила по окрестностям. Курт все-таки присматривал за ней. Держался в стороне, но так, чтобы она чувствовала, что он рядом. И только когда Гринблад набрела на пруд с красно-синими рыбинами и начала стаскивать сапоги и камзол, вышел из-за деревьев и сел к ней спиной. Ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он подглядывает. Курт услышал ее насмешливое фырканье и обрадовался — хоть какая-то человеческая реакция. После ужина де Сарде, по обыкновению, ушла в пещеру, а он решил доштопать при свете костра порванный в бою гамбезон. И вдруг услышал негромкое: — Курт... Он оказался на ногах скорее, чем по сигналу тревоги. — Да, Гринблад? — Иди сюда. Курт откинул меховой полог и разглядел в отблесках костра, что та свернулась на лежанке, будто брошенный котенок. — Посиди с мной... Он послушно устроился у нее в ногах. Гринблад быстро перелегла головой на его колени и, судорожно вздохнув, опоясала его руками. Курт даже сквозь ткань рубахи почувствовал, какие они у нее холодные, вслепую пошарил по лежанке, нащупал плащ и укрыл ей плечи. В пещере было прохладно, но сам он совсем не мерз: и от прикосновения, и от того, что она с ним все-таки заговорила, кровь побежала по жилам куда быстрее. — Помнишь, как мы сбежали от тебя на рынке? — спросила Гринблад негромко. — Ужасно радовались, что мы такие ловкие. А ты потом заставил нас до упада бегать по плацу. И сказал, что, будь твоя воля, выдрал бы нас ремнем. — Еще бы, — проворчал Курт. — Торстен с меня самого тогда чуть шкуру не спустил. Это было через две недели, как мне вас выдали. Вы то и дело меня проверяли. И на балу болваном выставили, паршивцы. Она слабо фыркнула: — Ты так потешно таращился на те пирожные. Как будто впервые их увидел. — Вообще-то, впервые, — буркнул он. — Я во дворце много чего впервые увидел... Я что — действительно таращился? — Ага. — Гринблад снова хмыкнула, уже веселее. — Хотя, каменностью физиономии ты мог поспорить с дворцовыми статуями. И вообще довольно быстро освоился. Но мы все равно все видели. А помнишь, как Константин на тренировке впервые разбил бровь и ревел? А потом утверждал, что это от страха, что тебя за это накажут? — Не так уж сильно он и ревел, не наговаривай. Подумаешь, всхлипнул пару раз. Руки на его талии благодарно сжались чуть крепче. И Гринблад продолжила говорить — вспоминала забавные и печальные случаи, раскрывала давние секреты. Не поспевала за собственными мыслями и захлебывалась словами, проникнутыми любовью и болью. Он тоже вытаскивал из памяти разные истории, происходившие с ними тремя в Серене. И печально улыбался в темноте. А потом Гринблад не выдержала и разрыдалась. Курт положил ладони ей на плечи и слегка приобнял, пытаясь поддержать и согреть. Все, что он мог сейчас — делиться с ней теплом. Гринблад выплакалась и уснула, а он остался сидеть, по-прежнему придерживая ее за плечи. Тело вскоре немилосердно затекло, холод все-таки пробрал его до самых костей, но Курт не сдвинулся бы с места даже под прицелом пистолета. И впервые за долгое время чувствовал умиротворение. В конце концов ему удалось задремать, и Гринблад разбудила его, завозившись под утро. — Курт, — пробормотала она сонно. — У меня совсем озябла спина. Можешь прилечь рядом? Он колебался совсем недолго. Выскользнул из рук де Сарде и лег возле нее, не осмелившись все же положить ладонь ей на талию. Сердце колотилось, будто он снова превратился в сопливого мальчишку, который впервые — путанно и косноязычно — приглашал девушку на свидание и то дело отводил взгляд от выреза ее платья. «Это просто забота и ничего больше», — тщетно пытался убедить он сам себя. Но запах кожи Гринблад, тихий звук дыхания и небывалая близость ее теплого расслабленного тела заставили его отреагировать весьма недвусмысленно. Курту пришлось чуть отодвинуться и вызвать в памяти лицо Германа и холодный взгляд Торстена, чтобы собраться и выровнять сердцебиение. Но даже так лежать рядом с Гринблад было пыткой. Которую он не променял бы на все сокровища мира. А когда сквозь щели полога в пещеру заглянул неяркий утренний свет, она снова прошептала: — Курт... — Да, Гринблад? — У меня остался только один близкий человек. Ты. — У тебя есть друзья, — попытался возразить он, но де Сарде развернулась к нему лицом, и Курт снова увидел боль и ярость в ее глазах. — Вот такие друзья, что бросили на полпути. Не будем о них сейчас. Ты вернешься со мной в Новую Серену? Курт помолчал. Больше всего на свете он хотел бы быть рядом с ней. Но не мог нарушить взятые обязательства. На кону стояла его честь — пусть уже и смешанная с грязью. — Я должен вернуться в лагерь Альянса, — сказал он тихо. — Но, если хочешь, я буду навещать тебя так часто, как только смогу. — Зачем Бурхану рекруты? — спросила Гринблад резко. — Его дело все равно уже проиграно! — Надеюсь, что нет. Он хочет если не отбить город, то хотя бы поквитаться с Торстеном. Я тоже этого хочу. А пока мы просто продолжим осложнять ему жизнь. Генерал уже ослаблен нападениями зверей. Нужно надавить немного еще. Монетная Стража сильно деморализована. Далеко не всем нравится новый статус, может вспыхнуть бунт. Де Сарде поджала губы. — Одной партизанщиной бунт не вызвать. Нужно кое-что другое... Ладно. Я вам помогу. А потом мы поговорим снова. Этим же утром она вернулась в Новую Серену, а Курт отправился в свой лагерь. И вскоре после этого — в леса Хикмета. У него не вышло даже прийти на похороны. Так что, увиделись вновь они только на суде. ...Де Сарде сидела в отдельной ложе, между представителями двух наместников. Курта посадили на скамью с другими свидетелями от Стражи. Ему было крайне неуютно, но он отвечал на вопросы судей, порой весьма провокационные, спокойно и с достоинством. Но последний все-таки заставил его до зубовного скрипа стиснуть челюсти. — Что же заставило вас совершить предательство в отношении ваших нанимателей? С которыми, насколько нам известно, вас связывали давние обязательства и дружеские отношения? — Взгляд адвоката был издевательским. — Протестую! — С места поднялась прокурор. — Лейтенант Курт уже помилован судом Новой Серены и искупает свою вину, принеся присягу Мостовому Альянсу. Вопрос не относится к делу. — Протест отклоняется, — покачал головой судья. — Его ответ позволит суду лучше понять мотивы старших офицеров, присоединившихся к заговору. Отвечайте, свидетель. — Долг перед Монетной Стражей, ваша честь, — ответил Курт ровно. — Так я его в тот момент понимал. Есть только одно благо — польза для Стражи. Стража — все, остальное — ничто. Меня учили этому с детства. Мои желания и личные симпатии не имели значения. Приказ должен быть исполнен, несмотря ни на что. — Вы знали о существовании призрачных лагерей? — Знал о том, что они были в прошлом. — Откуда? — продолжал напирать адвокат. — Меня обучали в одном из них. Было заметно, что адвокат ожидал другого ответа. Он смешался, сделал паузу, во время которой Курт решился, наконец, поглядеть на Гринблад. И поймал ее шокированный взгляд. Когда он вернулся на свое место после допроса, время от времени чувствовал затылком, что она на него смотрит. Суд вынес Торстену и нескольким старшим офицерам смертный приговор. И Курт снова не почувствовал ничего, кроме удовлетворения от завершенной работы. И глубокого, обволакивающего покоя. А потом к нему подошла де Сарде, отозвала в сторону и сказала с видимым трудом: — Я не знала. Ужасно все, что случилось с Райнером. И с тобой... И со всеми нами. Мне так жаль. Он только вздохнул: — Мне тоже, Гринблад. Мне тоже. Она коснулась его рукава и все-таки заглянула в глаза: — Ты сердишься на меня? — За что? — Курт безотчетно накрыл ее ладонь своей, и его мысли опять разлетелись стаей вспугнутых птиц. — Все, что происходило здесь между нами, было неправильно. Я злилась, лгала, все время испытывала твое терпение. Я была несправедлива и хотела тебя наказать. — Гринблад сглотнула. — Но заодно наказывала себя. Курт задумался не больше, чем на пару ударов сердца. Он уже простил ее — давным-давно. Да и никогда не винил всерьез, если подумать. У нее была своя муштра. Гринблад делала так, как ее учили. — Вышло так, как вышло, — пожал он плечами. — Я отпустил свое прошлое. Было бы здорово, если бы ты поступила так же. Де Сарде тоскливо вздохнула. Кажется, она не слишком ему поверила. Наверное, борьба с собственными демонами ей только предстояла. Пока же она успешно скрывалась от них за лихорадочной деятельностью. — Хорошо, — сказала де Сарде деловито, подтверждая его мысли. — Поговорим о будущем. Монетная Стража осталась без лидера... — Нет, Гринблад, — прервал он ее решительно. — Но я еще ничего не сказала! — Я знаю, что ты скажешь. Слышал, как ты назначила верховного короля. Но дела Стражи — это дела Стражи. Прошу тебя, не вмешивайся. Они разберутся со всем сами. — Они? — Гринблад бросила на него испытующий взгляд. — Брось, Курт. Из тебя получился бы отличный генерал! Ты прирожденный учитель, и у тебя правильные понятия о чести. Сейчас это именно то, что надо — починить все поломанное Торстеном. Вернуть Монетной Страже честь! Курт опустил голову. Легкость и покой, баюкавшие его после трибунала, исчезли, будто их вовсе не было. — Надеюсь, ты не пытаешься мной манипулировать и действительно так думаешь. И мне приятно это слышать. — Но? — требовательно спросила она и сжала его руку. — Но сначала я должен разобраться с собой. — Он опять на нее посмотрел. После того, как слова были сказаны, дышать снова стало легче. — Я всю жизнь исполнял чью-то волю, Гринблад. Был никем. Делал то, что должен, а все, чего хотел для себя самого — только мести. Но мне больше не нужно мстить. И я совершенно не представляю — чего теперь хочу, зачем живу, и кто я вообще такой. Я знаю только, что люблю тренировать рекрутов. Люблю делать что-то руками. И жить в ладу со своей совестью. Вот и все. Она помолчала, а потом несколько раз моргнула, будто сдерживала слезы, и спросила беспомощно: — Значит, ты останешься у Бурхана?.. А... как же я? В груди Курта заломило болью и нежностью. — Я не хочу на тебя работать, Гринблад, — сказал он мягко. Та отвернулась, прикусила губу и сделала жест, будто собралась убрать свою руку, но Курт ее перехватил: — Я хочу заботиться о тебе, как друг. Тебе это нужно? Она глубоко вздохнула и посмотрела на него неуверенно: — А разве не видно? Да, Курт. Ты мне нужен. Жар в груди стал просто нестерпимым, пополз по крови, ударил в голову, как старое вино. Курт почувствовал, что у него, как у распоследнего сопляка, запылали щеки и уши. — Значит, все в порядке, — отозвался он севшим голосом. — Значит, никуда я от тебя не денусь. И буду ходить в гости. — Хорошо. — Гринблад улыбнулась ему, только ему. И будто солнце вернулось обратно на небо. — Я буду ждать. — Я тоже. Очень. В его душе медленно, но неостановимо, будто росток сквозь камни мостовой, начало пробиваться совершенно незнакомое ему чувство — надежда.