Arabesque

А Лекса неслась сквозь августовскую жару по дороге, которая лоснилась на солнце. Все для нее было так тесно, так близко, что она могла допрыгнуть до неба. Август был как мармеладный торт, мягкий, скользкий и непрозрачный, что видно было только дом через дорогу. А большего и не надо. К дороге вела длинная пешая аллея. Широкие газоны, обрамлявшие ее, цвели редкими луговыми цветами. Лекса слышала терпкий, тонкий аромат поля и трав. Сладкий ветер раздувал ее волосы, и они колосились, как пшеница. Она бежала, ее пятки отбивали искры, жара теснила ее приторной духотой, лучи тяжелого света обвивали ее, как тягучие мармеладные конфеты, но Лекса была бодра подобно свежести луга. Чувство внутри нее обжигало ее сильнее, оно кипело, бурлило, и терпение ее обращалось в пыльцу, позволяя зацветать пышным, юным травам в ее груди и разрастаться там до тесноты. И Лекса не ждала, она хотела скорее догореть вместе с закатом и, когда день обратится в прах, диким цветком упасть на холодный плед посреди пыльной дороги. Сердце отбивало неровный ритм. Она задыхалась, утирала пот, и теперь ей казалось, что слишком далеко дорога и что замерло в недосягаемости солнце. Но ветер продолжал тянуть ее за собой на восток, не давал ей утонуть в мармеладном торте и торопил опуститься травинкой на керамическое дно. Этой ночью август поднимет речную рябь на небе, разбросает по нему душистые листья и травы. Они закружатся в вихре, когда им придет время упасть. Река зазвенит, подобно ночному пению цикад, гул машин затихнет в городе. Люди никогда не найдут эту темную, пустую тропу, до которой не доходит свет фонаря. Там довольствуется сама собой связка диких луговых цветов, они преданы только себе и сахарному журчанию звезд. Лекса добежала до дороги и остановилась, чтобы перевести дыхание. Виски пульсировали, горло сжала боль. Она посмотрела на дорогу перед собой, поднимая и опуская грудь, прогоняя через легкие горячий воздух, взгляд ее разбегался. Лекса стояла на самом краю бордюра и ждала, сама не зная чего. Машины плыли медленно, как по самой ленивой речке, и таяли, полосы зебры рябили, как водная гладь. Но краски сгущались, все краснело, желтело, кипело, даже пузырики воздуха волновались в густом желе, умещающем в себе эту дорогу, это знойное, низкое небо, и травы, и аллею, и дом на другой стороне асфальтовой реки. Лекса слушала биение лета. Мир обуял гротеск. То все остывало, то снова пылало. Бетон смеялся под ее ногами, обнажая острые зубы и обжигая ее огненным дыханием, или черная река перед ней начинала гудеть, навязчиво поглядывать на хрупкую влюбленную девушку. И Лекса уже знала, что кто-то поселился среди цветов в ее груди, отравляя их своим морозным шепотом, он считывал ритм ее сердца и переводил его в биение дороги, неба, трав, аллеи и того дома, который блекнет в безумном кипении желатина. Что чувствует человек перед смертью? Кричит ли дьявол ему из пылающей бездны, что пора пересчитать свои грехи? Окутывает ли его музыка сфер, чтобы повергнуть в гром его чувства, взорвать его душу? Рассыпаются ли звезды в ажурном танце, когда обрывается тонкая ниточка, несущая их по вселенной? Теперь Лекса знает ответ. Вся арабеска лета схлопнулась, как космический импульс, обернутый вспять. Она услышала скрип колес машины и глухой удар капота по ее ребрам. Люди изумлялись, делали лица, полные ужаса, оттого, что чья-та смерть прервала их мирный путь. Зачем же она побежала, не оглянувшись по сторонам, зачем рванула бездумно на машину, которая мчалась по дороге без оглядки, без милосердия, в полной слепоте и с наготой своих костей. Почему не боялась смерти? Но как же можно удивляться тому, что девушка, сгорающая в любви и заблудившаяся между звезд, зажигающая август изнутри, притягивающая солнце к земле, испускающая ветер, что раздувал травы, кинулась в объятия смерти, которая крепко прижала ее голову к своей костлявой груди. Потому что даже эта старуха начинала смеяться своей черепушкой без мышц и была так же красива, как мармеладный торт, и душиста, как чай из полевых трав. Все в любви прекрасно. Молодое и мертвое тело Лексы лежало на дороге между блеклыми полосами пешеходного перехода. Под ней растекалась густая кровь. В ее холодеющей ладони рассыпалась связка чабреца. Ее лицо застыло, но глаза с их неутомимым взглядом по-прежнему вглядывались в дом на другой стороне дороги. Она все еще бежала по ней, отстукивая от асфальта искры. Никакое течение не мешало ей, хотя волны захлестывали ее с головой, не удавалось затащить ее на дно и гигантским терням, вырывающимся из глубин подобно щупальцам. Но как бы Лекса не старалась, биение лета замолкало, ничто больше не вторило ритму ее сердца. Девочка остановилась посреди дороги, нащупала свое запястье, но пульс молчал. Она усмехнулась, бескровной рукой смахнула слезу. Она была счастлива чувствам. Орган замер, но душа играет арабеску. Лекса знала точно: в любви все вечно.