Путь некроманта

Голубоглазый мальчик протянул руку к присевшей на лист стрекозе, но она испугалась этого движения и упорхнула, скрывшись из виду в одно мгновение. Мальчик вздохнул. Даже короткий взгляд на мрачную, сложенную из неровных серых камней башню лишал его желания возвращаться внутрь, где буквально сами стены источали холод, а солнце не проникало в узкие окна даже по утрам. Она не могла бы стать ему новым домом, и он отчаянно скучал по старому: по светлым витражам в круглых окнах, по цветущему саду, где спелые яблоки и сливы можно было собирать целое лето, по расписной деревянной лошадке, которую мать вручила на прошлый день рождения. Все это отняли одной простой фразой. «Ваш сын обладает редким, опасным даром. Он – будущий некромант, и для него же лучше, если он останется здесь». Ни слова возражения, ни тени сомнения в серьезных глазах отца. «Дьюар, слушайся своего наставника, — велел он на прощание. — Я напишу тебе». Но ждать писем для юного мальчика невыносимо. Если бы деревянная лошадка могла унести его прочь! Проскакать через болото, разметав тщательно вырисованную золотистую гриву, звеня бубенцами в настоящей плетеной уздечке, преодолеть огромный путь... Даже если бы она просто была здесь, может, пребывание в башне показалось бы чуточку менее ужасным. Дьюар пнул острый камешек, откатившийся к лежащей в стороне подгнившей коряге. Ни одной игрушки, никакого занятия, кроме пыльных, скучных книг, он не мог здесь найти. Камешек подскочил на влажной кочке и упал, шмякнувшись обо что-то темное. Мальчик склонился, разглядывая его среди травы. Порвав сеть юркого паучка, камешек прикатился под самый бок облезлой мертвой вороны. Тельце выглядело еще совсем свежим, без видимых ран, и только круглый черный глаз на плешивой голове успел подернуться неминуемой пеленой смерти. Птицы были ему друзьями дома. Быстрыми, весело щебечущими, не знающими усталости и доверчиво слетающимися прямо на ладонь. Дьюар протянул к ней руку, без тени страха поднимая с земли комок влажных перьев, с интересом разворачивая крупные крылья и представляя, как недавно эта самая ворона летала вокруг башни, ища, чем поживиться, а может, даже кормила птенцов… Пока детское воображение рисовало все более сложные картины, птица в руках дернулась. Несмелая радость всколыхнулась в душе от вида того, как она слабо перебирает лапами, прежде, чем подняться. Такая холодная, но не безнадежно пропавшая, и именно он, его желание и сила вновь оживляли ее! В голубых глазах сиял неподдельный восторг. Детский, чистый. Он сотворил волшебство! Образ красивой маменькиной лошадки померк в сравнении с тем, что сейчас творилось у мальчика в руках, хотя не раз он еще придет в минуты тоски. Но много ли детских игрушек до зрелости живут в памяти? Стираются, тают, обращаясь прахом под слоем новых идей, но то, что создается впервые, что открывает новые способности и новые горизонты, не отнять.

***

Если где-то время и может идти медленнее, чем везде, то именно в башне некроманта, стоящей средь болот. Шесть месяцев в ней показались маленькому Дьюару длиной с вечность, а магическая наука — вовсе не такой занимательной: вместо чудес его ждали сотни сложных рун, пыльные книги и бесконечная зубрежка. И ничего, совершенно ничего не происходило здесь, кроме этого. Ни разу еще Дьюар не видел, чтобы кто-либо даже случайно приближался к мрачной башне, однако сам учитель иногда покидал ее. Некромант ничего не говорил своему ученику на этот счет, лишь поднимался столь рано, что даже птицы не успевали его проводить, брал длинную палку, поначалу казавшуюся мальчишке волшебным посохом, и исчезал до самой ночи. Оставаясь один, Дьюар особенно остро чувствовал, как давят холодные стены, как злобно гудит в трубе пахнущий илом ветер и пялятся из темных углов завистливые, злые глаза оживающих страхов. Никакие мертвецы не ходили вокруг башни, и даже по ночам за изгородью не таились голодные демоны. И все же смерть словно жила тут, ощущалась в самих дуновениях сквозняка, в узорах паутины по углам, в самой земле. Бывали дни, когда сильнее страха и предчувствия опасности оказывалось любопытство. Тогда Дьюар собирал в кулак всю свою волю, снимал со стены нещадно чадящую масляную лампу и шел исследовать башню: целых четыре этажа зловещих тайн и мрачных углов, в которые хотелось заглянуть хотя бы краешком глаза. А после оказывалось, что все выглядит абсолютно не таким, каким рисует воображение, и линии в густой пыли, прочерченные лапками мышей, не значат ровным счетом ничего, а бесформенная куча веток на заднем дворе никогда не бывала живой. Но оставалось одно место, все еще недоступное Дьюару, за которым наставник присматривал поистине тщательно. Каждый раз, возвращаясь со своего обхода, некромант спускался в подвал. Тот был большим: в первый раз посещения этого места Дьюару даже показалось, что тут гораздо просторнее, чем в самой башне. В подвале нашлось место для десятков сундуков и ящиков, как с обыкновенными предметами, вроде картофеля или старых глиняных горшков, так и неожиданных, а порой и пугающих ингредиентов для ритуалов, с которыми мальчику еще не приходилось иметь дела. Здесь же пряталось то единственное запретное место, в самой глубине длинного подвала. Постоянно на глазах — а Дьюар много раз спускался сюда то по одному, то по другому поручению — и все же недосягаемо. Дверь внизу проскрипела. Это означало, что наставник вернулся с очередного обхода, а судя по монотонному звуку дождевых капель, бьющихся о черепицу над головой, настроение у него должно быть премерзким. Дьюар отложил перо. Он совсем чуть-чуть не успел закончить переписывание заданного фрагмента книги, но уже заметил, что верефианские руны стали получаться значительно лучше и более не походили на «каракули ослиным копытом», как выражался порой наставник, просматривая сделанную работу. Он не хвалил даже в лучшем своем расположении духа — разве что иногда сдержанно кивал. Кивнул и сегодня, когда Дьюар спустился ему навстречу, но мрачное выражение лица свидетельствовало о том, что терпение мужчины на исходе. — Принеси бренди, да поживее, — велел Дэрэйн, убедившись, что бутылка, оставленная им с вечера на столе, пуста. Дьюар поспешил исполнить приказ. Уже сейчас голубые глаза его сверкали неприязнью в такие моменты, но подать голоса он не смел — слишком велик был страх, слишком несоизмеримы силы. Ученик лишь мечтал однажды показать учителю, что способен на гораздо большее. Бренди, как и другие продукты, хранился прямо под лестницей. Дьюар мог бы и не заходить дальше, но все же по привычке дошел до конца подвала, где вечно запертая дверь манила тайной. Сейчас, впрочем, ключ так и торчал в замке, являя собой непобедимое искушение войти. Дьюар протянул руку, тронув дверь. Холодный металл ключа обжег ладонь, но звякнул, проворачиваясь, и дверь слегка подалась назад. В тоненькой полоске света от лампы в своих руках Дьюар увидел избитый порог. Комната манила, как сладкий пряник на большой ярмарке, куда его однажды взял с собой отец. Он стоял перед дверью, слушая оглушительные удары сердца в груди, и лихорадочно считал их. Тук-тук-тук. Если наставник сегодня так рассеян, что забыл забрать ключ, то, может, он и отсутствие ученика не сразу заметит? Мрак за порогом пугал, представляясь всевозможными жуткими миражами. Может, именно в этом месте наставник проводит жестокие ритуалы, которые упоминаются в книгах? Может, здесь томится некий страшный зверь или те самые умертвия, которых Дьюар ожидал увидеть с самого начала? Дыхание перехватывало от предчувствия. Шаг, один лишь шаг отделял от единственного места в башне, куда он до сих пор ни разу не заглянул, и Дьюар не смог бы удержаться от такой возможности. Стоило пересечь порог и осветить помещение лампой, как его глазам открылась узкая прямоугольная комната. Полки тянулись вдоль всей правой стены, дальний конец их зарос многослойной паутиной и густой пылью. Взгляд скользнул меж банок и шкатулок, выстроившихся ровными рядами, но практически сразу потерялся в них. Все они носили надписи только на верефианском, который мальчик разбирал все еще недостаточно бегло, а многие руны почти стерлись от времени. Но не сами склянки привлекли внимание. Напротив, у совершенно пустой стены, стоял низкий круглый стол, на котором не было ничего, кроме единственного огромного сосуда. Вдоль пузатых боков из темного стекла бегали мерцающие огоньки, то ярче, а то тусклее. Дьюар, как завороженный, смотрел на них, делая маленький шаг вперед. Затем еще один. И еще, пока не оказался совсем рядом. Дыхание снова перехватило, поскольку эта находка превзошла все мыслимые ожидания. Не ходячие умертвия, не демоны — живые души томились в стеклянном сосуде, словно пойманные светлячки! Дьюар поежился от того, какой холод его пробрал вместе с осознанием. Он никогда не видел даже одной, только читал о таком, а сейчас, пытаясь пересчитать быстро движущиеся огоньки, сбивался после десятка. Здесь, прямо у него под носом, творилась высшая некромантия, которая даже в книгах упоминалась урывками. Единственное, что Дьюар понял о ней — она опасна и бесчестна, потому что души, волей мага не способные обрести покой, даруют необъятную силу, но становятся все злее и злее. От духов, запертых в сосуде, исходила волна почти осязаемой тоски. Тоски, что грозила разорвать в клочья неокрепший разум, болью проходилась по венам, вызывала глубокую внутреннюю дрожь. Они молили о помощи. Без слов, но их чувства были намного громче и намного красноречивее, чем любая речь. Он не смог бы остаться в стороне. Острая жалость и жаркая, ослепляющая ненависть к наставнику затопили его до самых кончиков острых ушей. Никто не должен так обращаться с мертвыми! Его еще не успевшее закостенеть сердце требовало справедливости, и Дьюар не собирался противиться этому чувству. На удивление легко было открыть сосуд, вытащив пробку. Как будто открываешь всего лишь бутыль с вином — и заклинания, сдерживающие духов, не смогли остановить живых материальных рук. Огоньки хлынули наружу, подняв такой вихрь, что поставленная на край стола лампа моментально погасла, но Дьюар не остался в полной темноте: разлетающиеся духи все еще светились, теперь разогнав мрак даже в дальних концах комнаты. Они двигались быстро и беспорядочно, как радующиеся свободе птенцы, но все стремились к выходу, особо нетерпеливые — попросту просачиваясь сквозь стены, и стоявший посреди комнаты Дьюар ощущал все большее облегчение. Он впервые в жизни сделал нечто, заслуживающее внимания, нечто правильное, и гордился этим. Не остановила даже мысль о гневе наставника, который должен был обрушиться всей своей мощью с минуты на минуту. И гнев не заставил себя ждать. Наставник пригвоздил его таким взглядом, что казалось, будто сердце застыло в груди от страха. Дьюар не мог преодолеть дрожь в своих же коленях, но, даже несмотря на это, все равно верил в праведность совершенного поступка, как наверняка верят те самые знаменитые герои, не ждущие благодарности за спасение. — Кто пустил тебя туда, дрянной мальчишка? Ты что, забыл, зачем спустился? У мальчика словно язык прилип к деснам, ответить ничего не получалось, только из последних сил держать прямой взгляд. Дьюар собирался быть некромантом — не тем, кто бедные души в плену держит и себе на благо использует, как вещи, а тем, кто, как в книгах, дает покой разбуженным призракам и передает живым волю безвременно почивших предков. Кто нужен людям… — Глупец, ты выпустил заблудших. Что было у тебя на уме? Последняя фраза наставника вдруг резко выбилась из гневной речи — она прозвучала глухо, даже разочарованно, и тем самым привлекла внимание. — Ты знаешь, кто такие «заблудшие»? — строго спросил Дэрэйн, очевидно, уловив постигшее ученика недоумение. Эльфенок только головой покачал. — Так иди и прочитай! Живо! А когда поймешь, что сделал, отправляйся их искать. Дьюар кивнул. А что тут было возразить? И только прокорпев над выданной ему старой книгой до глубокой ночи, выяснил, о чем говорил наставник. «Заблудшие не способны найти дорогу за Грань самостоятельно»… «Они не всегда безобидны и контролируемы»… «В местах, где смерти случаются часто — болотах, пустынях, вблизи лечебниц или кладбищ — ритуал упокоения принято проводить сразу для многих заблудших, собрав их в одном месте»… Еще никогда Дьюару не было совестно за благие намерения. Никогда, как сейчас. Сжимавшие книгу пальцы побелели больше ее страниц, а стыд ярким румянцем отразился на щеках. Он мог бы попытаться исправить. Изловить духов, как написано в тексте, вновь начертить запорные руны, как были, вдоль горлышка сосуда. Исправить, но не признаться вслух в том, о чем думал, выпуская духов. Не пасть еще ниже.