Путь некроманта

— Я говорил с мамой, — голубоглазый мальчик взглянул на подошедшего отца. Зерно дара проклюнулось в нем слишком рано, оно дало первые ростки еще в шесть лет, от чего никто не верил в это. Мальчика называли выдумщиком. — Пойдем домой, — отец вздохнул, грустно и тихо, как вздыхал, когда Дьюар делал что-то неправильное. — Если будешь весь день сидеть на холодном камне, то заболеешь. Они пошли в сторону дома, но у ворот оба обернулись, скользя взглядами по серой могильной плите. Мужчина видел там только кусты ежевики, окружающие свежий холмик, да надпись надгробия, на таком расстоянии уже не различимую, но вбитую глубоко в память, настолько глубоко, что вытеснить ее оттуда невозможно. Маленький Дьюар видел смутно очерченную тень над изножием могилы. Любому другому она показалась бы безликой и размытой, а то и вовсе миражом скорбящего сознания, но он знал, что все взаправду. Люди оживляют своих близких в памяти, когда те уходят, но в этот раз призрак выбрался далеко за пределы воображения. — Почему мама не идет с нами домой? — поворачивая голову, спросил мальчик. — Здесь и правда холодно. Его отец не знал, что ответить, не мог вновь повторить то, что уже однажды произнес — она не вернется и больше не придет домой. — Но я видел ее, — упрямо повторил мальчик. — Видел! Отец крепче сжал его реку и не ответил. Никто не верил, что маленький Дьюар действительно разговаривает с умершей матерью. Целый день он сидел в саду около ее могилы, а вечером, когда отец уводил его домой, неотрывно смотрел в окно. Там, где ночные бабочки пританцовывали в лунном свете, он единственный видео то, что не замечали глаза других. Ее смутный силуэт проступал сквозь сумеречные тени, подбирался ближе. Совсем прозрачный — сквозь него просвечивали ветви деревьев и бледные дорожки, но Дьюар легко узнавал ее и вскоре начинал слышать голос. Тихий, бесцвтный. Мальчик помнил его совсем другим, но он произносил то, что могла сказать только мать, и сомнения растворялись. Взрослые все чаще смотрели на него с жалостью, но в их перешептываниях не было добра: "Смотрите, мальчик тронулся от горя" — "Ребенок болен, ему нужен целитель!". Он и в самом деле слабел на глазах. Каждый день Дьюар слушал ее голос, убаюкивающее тихое пение, но каждую ночь он просыпался от кошмаров, в которых падал в разверстую могилу. Никто не мог ему помочь, сочувствующие взгляды лишь усугубляли страх, и вскоре он перестал вставать с постели. К заболевшему Дьюару приходили лекари, но все их примочки да споры при осмотрах не делали лучше. Мальчик таял на глазах, здоровье его слабело, и тогда отчаявшийся отец принял единственное возможное решение — везти его в столичный храм Матери-Магдары, чьи жрицы, согласно людской молве, могли исцелить любой недуг. Это путешествие вышло бы чудесным приключением, если бы Дьюар не был так болен. Он проспал почти всю дорогу, не увидев ни табунов диких лошадей на берегу Саверры, ни череды холмов, драконьим хребтом разорвавших горизонт, ни огромных ворот самого города, куда стекалась неисчерпаемая толпа торговцев, путешественников и прочего люда. Достаточно ясно Дьюар запомнил лишь три большие арки у входа в храм — там, под сенью виноградных лоз, высились статуи богини в трех ее обличиях. Магдара-девочка сжимала в руках тонкий росток священного дерева, Магдара-женщина качала на ладонях яйцо голубя и человеческое сердце, а Магдара-старуха грозила всем приходящим скрюченным пальцем. С таким тщанием мастера выточили эти изваяния, что маленькому Дьюару они показались живыми и произвели неизгладимое впечатление. Так для его отца выглядела надежда. Прекрасные и мудрые жрицы храма Магдары смотрели совсем не так, как лекари — с искренностью, доступной лишь немногим чистым сердцам, но и они не сумели помочь. Скорбно опустив головы, они повторяли одно: мертвая душа, призрак, злой дух. Жизнь мальчика выпивала следующая за ним тень, но не в силах светлых жриц изгнать ее — так они и объявили. А одна совсем тихо указала на другое место. Далекое и мрачное, о котором не принято говорить, и все же сулящее надежду. Вновь ту самую надежду, которая в любой момент могла сгинуть. Когда они покидали город, над головами повисла тяжелая синяя туча, из которой, как из вспоротого мешка с горохом, посыпались крупные градины. Они словно были предвестником грядущего смерча, что сможет перевернуть, переломать и изменить всю жизнь. Княжество Лардхельм, в которое посоветовала отправиться жрица, находилось вдалеке от крупных торговых путей и намного севернее тех окрестностей, где доводилось бывать даже самому купцу, но желание спасти единственного сына гнало его в неизвестные края так настойчиво, что даже непогода вскоре смирилась и отступила. Лардхельм с самого первого взгляда показался мрачным и неуютным, едва ли не враждебным по отношению к чужакам. Они въехали сюда на закате, и первым, что увидели, был придорожный постоялый двор — небольшой, корявое строение сплошь из серого камня и почти такого же серого дерева, на пороге которого встречали тощие плешивые собаки. Животные не лаяли, лишь провожали унылыми взглядами, и в этом тоже было что-то неправильное, но путники оказались слишком усталыми для того, чтобы обращать внимание на собак. Нутро постоялого двора дышало все той же промозглой сыростью, которая поселилась снаружи. Хозяин, высокий, почти совсем облысевший и хмурый, о чем-то говорил с двумя посетителями и даже головы не повернул на звук дверного колокольчика. Пришлось специально обратить на себя внимание, но, выслушав, куда и зачем направляются гости, хозяин поморщился. — Гиблое дело вы затеяли, — процедил он, словно нехотя. — На болота идти, к колдуну? Гиблое... — Проводник нужен, — пояснил его слова сидящий рядом толстячок. — А то сгинуть в тех краях легче легкого. Мы-то не поможем, люди мы простые: я вот краснодеревщик, а товарищ мой гончар. Но если сходишь в село, что отсюда на севере и Черторы зовется, то тамошний кузнец, может, и проводит. Знается он с колдуном... Да захочет ли дорогу показать, не ручаюсь. Они переночевали на постоялом дворе, но отдохнуть как следует им так и не удалось. Вновь тихий голос нашептывал Дьюару о холоде, о вечной тьме и тяжкой вине. Раньше голос говорил другие, добрые и знакомые вещи, но когда началось это путешествие, он словно бы разозлился не на шутку. Мальчику стало страшно, он дрожал и плакал, и ничего не помогало его успокоить, покуда луна не зашла за горизонт. Тяжелое, неспокойное утро наступило для них с первыми петухами, и сразу же отец с сыном пустились в дорогу. Их сопровождало все нарастающее беспокойство по мере того, как они приближались к указанной деревне, даже ясные лучи поднявшегося солнца никак не прогоняли его и не делали светлее на душе. До тех пор, пока первые деревенские дома не показались впереди, а со стороны полей не послышалось мычание пасущихся коров, напряжение так и не отпускало. Кузнец жил в большом, заметном доме с несколькими птицами-флюгерами и узорчатой кованой калиткой, Крыша его виднелась над всеми остальными, да и сам хозяин оказался почти великаном — заезжый путник едва доставал ему до плеча макушкой. Встречать гостей он вышел во двор, не снимая покрытого сажей фартука, но выглядел при том не слишком радушным. — Провести к колдуну? — выслушав гостей, удивился кузнец. — Вот уж на болота я точно не сунусь, мне пока жизнь не постыла. Он сердито сплюнул и уже начал разворачиваться в сторону распахнутой двери кузни, но, еще раз взглянув на осунувшееся лицо больного мальчика, все же смягчился. — Так и быть... Подождите вон там, — махнул рукой в сторону притулившейся под яблоней скамейки и крохотного столика рядом с ней. — Дэрейн нынче сам придет, лошадь подковывать, вот и поговорите с ним. Имейте только ввиду, что лекарь он... не очень. — Нам сказали, — кивнул благодарный отец, готовый сколько угодно ждать и даже сам в одиночку лезть через болота, лишь бы это помогло. — Как раз по его части дело. Про одержимость духом даже вслух упомянуть не решился: таким страшным приговором казались ему эти слова. И не то, чтобы от молчания делалось легче, просто сил на него требовалось меньше. Кузнец пожал плечами, закрывая за их спинами ворота на массивную щеколду. — Воля ваша, я в эти дела даже влезать не хочу. А пока... Марта, дочка, принеси гостям напиться с дороги. Скромная девчушка в аляпистом платье принесла целый кувшин клюквенного морса, только самую малость подслащенного. — Может, еще чего предложить? — опустив взгляд, тихонько спросила она. — Там пироги скоро зарумянятся... С капустой. Но путник, словно не расслышав ее, неотрывно смотрел в сторону ворот. Все его существо превратилось в ожидание, до боли в глазах он выискивал среди переплетения густо разросшегося орешника хоть какое-то движение. Фигуру, лицо. Пытался хотя бы услышать перестук копыт и ничего в этот момент не было важнее. Девушка ушла в дом, оставив их вдвоем со своими тревогами. Мальчик наконец-то заснул, привалившись щекой к плечу отца, и тревожить его после тяжелой ночи было бы слишком жестоко, поэтому тот старался совсем не шевелиться. Никакого шороха не послышалось. Ни одного намека на приближение повозки, только шорох листвы от слабого ветерка, да перестук молота в кузнице. Но вдруг резкое ржание коня ворвалось в умиротворение маленького дворика, заставив спящего Дьюара буквально подскочить на месте. Кузнец, каким-то образом заслышав лошадь сквозь шум своей работы, бросился открывать, и на двор въехала простая деревянная телега, набитая мешками и корзинами. В ней сидел только один человек, но стоило ему повернуться, Дьюар вдруг испугался. Купец, обычно легко находящий слова в любых щекотливых ситуациях, сейчас словно дар речи потерял. Знаменитый Лардхельмский чернокнижник отличался по истине тяжелым взглядом, его темно-зеленые глаза смотрели словно сквозь человека, заставляя чувствовать себя совершенно не в своей тарелке, а то и попросту пугая. Кроме того, капюшон и растрепанные черные волосы бросали тень на лицо, но даже она не могла полностью скрыть уродливого багрового шрама, оставленного каким-то жутким пожаром много лет назад. Этот шрам придавал лицу колдуна еще более зловещий вид, словно сами боги захотели клеймить его за что-то. Но отступать после всего проделанного пути было бы глупо. Пока кузнец возился с подковами лошади, купец решился на разговор с колдуном. Тот, не слушая объяснений, склонился над сжавшимся от страха мальчиком, посмотрел хмуро, сделал замысловатый пас рукой прямо перед носом Дьюара и выпрямился с отрешенным видом. — Я мог бы изгнать духа, который тянет его жизненные силы, но это не поможет, — твердо зявил Дэрейн, как называл колдуна кузнец. — У вашего сына дар к магии мертвых. Он сам призвал этого призрака и, если его не обучить, также призовет других… — Дар? — Купец опешил. Почти испугался озвученного факта. — Ни у кого в нашей семье не было подобного... Разве может дар взяться из неоткуда? — Нет. — Колдун усмехнулся, но при этом его обожженная щека так и осталась неподвижной, неприятно искривляя выражение. — Но порой даже сам не знаешь, что именно примешалось в твою кровь три поколения назад. Так что решай насчет мальчонки, и решай быстро. Или я заберу его на обучение, или все останется как есть... Купец прерывисто вздохнул — так и рвался неласковый ответ на эти жесткие условия, но один взгляд на бледное до белизны личико заставил его замолчать. Расстаться с сыном на несколько лет, позволив чернокнижнику сделать из него такого же колдуна, или вскоре расстаться с ним навсегда? Не может быть такого выбора. — Я не хочу, отец! — С криком вскинулся мальчик. Да только напрасно. — Это ненадолго, Дьюар, — ласково сказал ему отец, как только колдун отошел, чтобы вывести со двора уже подкованную лошадь. — Ты сможешь вернуться домой когда пожелаешь... Когда это больше не будет для тебя опасным. Я буду ждать. Лардхельмский чернокнижник звонко стегнул по лошадиному крупу плетью. — И ты малец, шевелись тоже, — хрипло велел он, прерывая горькие прощания. — Полезай на телегу. Дорога нам не близкая, надо затемно успеть. Дорога на болота прошла в тяжелом молчании, повисшем над телегой. Колдун даже не оборачивался, чтобы посмотреть на мальчонку, а Дьюар тихонько шмыгал носом, сдерживая совершенно девчачий поток рыданий. Он чувствовал себя так, будто остался один во всем мире. Пока ехали мимо деревни, вокруг попадались люди: сгорбленная старуха, ведущая козу на веревке, девушка с метлой, двое мальчишек, дерущихся на палках... Никто не обращал внимания на проезжающую телегу, но стоило чернокнижнику глянуть на кого-нибудь из-под капюшона, как этот человек старался поскорее скрыться с глаз или плевался, отводя от себя неприятности. Новый учитель Дьюара чем-то пугал их, и они, в отличие от мальчика, опасались не просто жуткого шрама. Широким полукругом они объехали дома и старый колодец, а затем вдоль дороги потянулся пустырь. Смотреть за тем, как мимо плывут совершенно однообразные кусты, отдельно стоящие деревья и стога скошенного сена, оказалось невероятно скучно. Дьюар отвлекся от них и думал о своей судьбе, о покинутом доме, о матери. Постепенно эти картинки становились все ярче, вытесняя серо-зеленый пейзаж, и в конце концов мальчик провалился в сон. — Вставай, малец, приехали! — грубо окликнул колдун, вырывая из тревожного сна. Запах Дьюару не понравился. Еще не успев как следует проморгаться, он ощутил, как пахнет гнилым деревом, застоявшейся водой и чем-то кисловатым, незнакомым. Место, где он оказался, выглядело отнюдь не гостеприимно. Колдун жил прямо посреди болота, на небольшом холме, возвышающемся над трясинами. Единственная сухая и твердая дорога, достаточно широкая, чтобы прошла телега, у склона холма была перегорожена тяжелыми воротами. На вершине возвышалась башня, точно такая, как те, в которых держат похищенных сказочных принцесс, только гораздо страшнее. В тени этой мрачной громады притаилось несколько сарайчиков и маленькая конюшня, но Дьюар почти не обратил на них внимания, слишком поглощенный рассматриванием башни. Камни, из которых она была сложена, до самых окон покрывал густой мох, а по старым плитам крыльца кое-где уже пробежала сетка трещин, грозящим вот-вот поползти глубже. Задрав голову, мальчик увидел грозно нависшую крышу, покосившуюся, словно вот-вот готовую сползти вниз, как великоватая шапка с головы, от чего сделалось еще больше не по себе. — Чего встал? — вновь прикрикнул колдун. Он явно был нетерпелив, и в голосе его звенели раздраженные нотки. — Заходи. И вон тот мешок подбери. Дьюар обернулся в указанную сторону. В нескольких шагах от телеги, уже почти разгруженной, и впрямь лежал серый мешок с заплаткой на боку. Прислоненный к единственному тут деревцу с тонким кривым стволом, он показался большим, но в действительности был набит чем-то легким, и мальчик сумел его поднять, даже несмотря на свою слабость. Колдун, не дожидаясь, уже скрылся в темном дверном проеме башни. Мальчику ничего не оставалось, кроме как идти за ним, но башня настолько пугала, что Дьюар все же замер на пороге в минутной нерешительности. В башне веяло холодом и сыростью. Дьюару отчетливо вспомнился дом, тепло камина, запах свежего хлеба... Только войдя в свое новое обиталище он понял, насколько будет скучать по всему, что осталось где-то за дальними краями, в прошлой беззаботной жизни. По своей комнате, заполненной игрушками, по смешно пищащим цыплятам, стайкой бегающим во дворе, по тем дням, когда отец возвращался из долгих поездок и привозил сотни удивительных вещей, а Дьюар помогал ему раскладывать их в лавке, и даже по вечно брюзжащей кухарке, что норовила отхлестать мокрым полотенцем за стащенный из-под носа пирог... Нечто коснулось его, почти невесомо. — Я с тобой, — произнес голос матери над ухом. — Буду с тобой... Наваждение показалось смутным и легким, как полудрема. Дьюару в самом деле захотелось спать, он почувствовал, как веки тяжелеют и закрываются сами собой, но это прошло также мимолетно, как и появилось, стоило лишь колдуну выйти из неприметной дверцы в темном углу. Призрак, словно испугавшись, сгинул. — Опять дух, — недовольно проворчал Дэрейн, мельком взглянув на мальчика, пока забирал у него мешок. — Вечером займемся изгнанием. Дьюару хотелось что-нибудь возразить, но он почувствовал себя таким усталым, что просто опустился на пыльную скамейку за столом. Башня не казались ему ни уютной, ни гостеприимной. Все те же серые стены, что и снаружи, только покрытые растрескавшейся штукатуркой, разбросанные вещи и паутина создавали такое впечатление, что в ней едва ли можно жить. И все-таки она должна была стать ему новым домом. Как ни странно, перегорел даже страх. Сделалось не то чтобы все равно, но уже не так больно, потому что усталость вытеснила все — Дьюар чувствовал ее многие последние дни и по разговорам старших, начавшимся еще в храме, он догадывался, что так происходит из-за духа. Однако, когда колдун заговорил об изгнании, наступила неприятная обреченность. — Мама, я не хочу, чтобы ты уходила... — прошептал мальчик в пустоту. Обычно призрак отвечал ему, но не сейчас. Раздавался только скрип пола под тяжелыми шагами Дэрейна да бряцанье посуды, и ни одного, даже самого тихого, самого короткого слова. Дьюар на минуту засомневался, здесь ли дух сейчас, или вовсе сбежал куда-то в те края, где положено быть душам. — Чего бормочешь? На вот, ешь. — Колдун поставил перед ним щербатую миску с похлебкой и положил рядом кусок хлеба. Для этого пришлось немного раздвинуть тот беспорядочный завал, что громоздился на столе из всевозможных предметов, сухая луковица даже скатилась на пол, а из-под лежащих на боку песочных часов вылетела муха и с обиженным жужжанием устремилась к потолку. Дьюар послушно взял ложку, не чувствуя никакого голода, но под тяжёлые взглядом побоявшись спорить. Похлебка оказалась холодной, с плавающими в ней противными кружками жира, но пожаловаться вслух Дьюар не рискнул и даже сделал над собой усилие, проглатывая ложку за ложкой, пока миска не опустела. Некромант, за которым мальчик наблюдал краем глаза все это время, справился со своей порцией гораздо быстрее и сразу же ушел вверх по лестнице, даже не убрав посуды. Сначала были слышны его тяжелые шаги по скрипучим ступеням, затем наверху что-то звякнуло и стихло. Дьюар остался в одиночестве, но не мог отделаться от чувства, что кто-то пристально наблюдает за ним. Не то чучело совы с тусклыми бусинками глаз, невесть откуда взявшееся на стене прямо над столом, не то кто-то невидимый и зловещий, притаившийся во тьме пыльных углов. Дэрейн пришел за ним, спустя некоторое время, угрюмый и немногословный. Позвал за собой лишь жестом, после чего развернулся и пошел обратно, даже не проверив, следует ли за ним мальчик. Дьюар, держась за расшатанные перила, смотрел под ноги, замечая у стены тоненькую цепочку мышиных следов и свитую между столбиками перил паутину, и от этого запустения впадал в еще большую тоску. — Спать будешь наверху, малец, — некромант, похоже, даже не запомнил его имени, обращаясь с откровенным пренебрежением. — А сюда я запрещаю заходить без моего ведома. Тебе понятно это? Только после утвердительного кивка дверь второго этажа приоткрылась, впуская в просторную и удивительно аккуратную, по сравнению с остальным, комнату. Здесь расположились несколько больших столов и длинные полки вдоль стен, заставленные книгами, разномастными бутылочками и небольшими мешочками, высокие наглухо закрытые шкафы, странного вида инструменты и крупные кристаллы в узких кольцах, развешенные по стенам. Через окно с еще по-вечернему светлого неба в комнату заглядывала луна, большая и почти совсем круглая, словно чуть-чуть обкусанный с краю пирог. Дьюар подошел к указанному ему месту — ровной каменной плите, утопленной в пол прямо посередине комнаты. На ней уже вился угольный рисунок незнакомых рун, твердой рукой нанесенный совсем недавно, даже черные крошки остались по краям. Что будет представлять из себя сам ритуал по изгнанию духа Дьюар даже не догадывался, но знал одно: после этого ритуала уже ничего не будет как прежде. Он не будет больше говорить с матерью, не увидит даже в ночи ее глаза, синие, как незабудки, не вернется домой, и мир, наполненный пугающим колдовством, всеми теми склянками с полок, рунами и мертвыми костями, навсегда войдет в его жизнь.