Тихий город
31 октября 2019 г., 19:00
Городок Сайлент-сити раскинулся на берегу Рич-Лейк, если, конечно, словом «раскинулся» можно было описать поселение, чья площадь едва ли превышала пять квадратных миль. Правильнее было бы сказать, что он «пристроился» у озера, или, что ещё полнее описывало впечатление приезжих, «сел в засаде».
Пути к Сайлент-сити пролегали через несколько обширных национальных парков, но автомобильная дорога, позволявшая добраться до городка не на своих двоих, была всего одна. Дикие места, окружавшие этот тихий город, можно было назвать парками лишь условно: безопасные туристические тропы пролегали разве что с самого краю, в остальном же, это была непролазная глушь, живущая своей особенной жизнью, неприветливо щетинившаяся у опушек яркими жёлтыми знаками «Осторожно, дикие лоси», «Территория медведей» или «Не сходите с тропы — это может быть опасно для вашей жизни».
Могло показаться странным, что в такой труднодоступной местности когда-то поселились и до сих пор продолжали жить люди, словно на острове, огороженные плотным кольцом леса. Хотя первое упоминание о Сайлент-сити датировалось 1711-м годом, поговаривали, что ещё в конце семнадцатого века, лет за двадцать до этой даты, здесь обосновались угрюмые беглецы из Салема. В те жестокие времена человек, укрывшийся между Cтаутон-крик и Тандер-ривер, становился мёртвым для закона — вести «с большой земли» доходили сюда только в пересказе трапперов-одиночек, а вести из Сайлент-сити не доходили никуда. Это всегда был очень молчаливый городок.
В двадцатом веке в городе появились и телефон, и телевидение, и другие блага цивилизации, вроде антибиотиков, порножурналов и трёхслойной туалетной бумаги, без которой жизнь теперь казалась просто немыслимой. Но, несмотря на то, что жители города с благосклонностью принимали дары большой, суетливой и шумной цивилизации, они предпочитали сохранять свой обособленный образ жизни, разделяя мир на две неравные части: «Сайлент-сити» и «Большая земля». Сайлент-сити, естественно, считался лучшей частью этого мира.
Большу́ю землю с островком Сайлент-сити объединял узкий «мостик» той самой единственной и довольно живописной автомобильной дорогой, ведущей к городу с юго-запада. Двухполосная трасса то и дело петляла, стиснутая с обеих сторон стеной деревьев, и хотя октябрь окрасил кроны красных дубов и клёнов в багрянец, пурпур и золото, внизу, за мощными стволами, проступала такая густая тьма, что лес казался неприступным фортом.
Стоило только свернуть на эту дорогу, отмеченную на картах тонкой, прихотливо извивающейся змейкой, как чужакам становилось немного не по себе. Кто знает, от чего почти каждому приезжему с Большой земли было здесь так неуютно? Может быть, от этого леса или оттого, что на дороге не было ни одного встречного, а может, от странной, ничем не нарушаемой тишины, которая ошеломляла своей первозданностью, стоило только остановиться у обочины, выключив радио. Потусторонняя, недружелюбная тишина, редко нарушаемая шумом двигателей, словно давила на чужака, который здесь был совершенно не к месту.
Именно по этой дороге двадцать пятого октября, около четырёх часов вечера, к знаку, установленному на въезде в городок, подъехал тёмно-красный шевроле с негорящим левым габаритным огнём и луизианскими номерами. У биллборда «Добро пожаловать в Сайлент-сити» автомобиль притормозил. По всей видимости, водителя или пассажира заинтересовал рисунок на выцветшей овальной доске. Любоваться там, по правде говоря, было особо нечем. Обычная дорожная живопись, от которой любой путешественник по штатам устаёт в первые сутки своего пути. Но, очевидно, приезжие обнаружили в этом изображении какое-то примитивное обаяние или дух старой доброй Америки, который здесь настоялся очень крепко, так, будто был годами плотно закупорен в бутылке.
В центре биллборда было нарисовано окружённое островерхими шипастыми соснами озеро. К голубой кляксе, которая должна была изображать зеркальную водную гладь, была прималёвана остромордая щука, таращившаяся на путешественников круглым, как пуговица, глазом. А под этим полотном, приглядевшись, можно было разобрать поблекший слоган «Приезжай ненадолго, оставайся навсегда».
Почти сразу за этим знаком деревья поредели и расступились, как театральный занавес, а дорога стала прямой, как стрела. Водитель, наконец избавленный от необходимости вписываться в прихотливые повороты, от души нажал на педаль акселератора. Шевроле с радостным рёвом рванул вперёд, словно багровый снаряд весом в добрые три тысячи фунтов.
Вскоре то слева, то справа стали попадаться одиночные строения — неработающий мотель «Северная звезда», магазин «Лавка лесоруба» с облезлым чучелом медведя на входе, захолустная заправка с табличками «НЕ РАБОТАЕТ!» на двух колонках. А потом замаячили отдельные жилые дома, старомодно отделанные аккуратной белой вагонкой. Главная дорога вскоре пересеклась с какой-то узенькой чистой улочкой, потом ещё с одной. Ухоженные газоны с живыми изгородями, почтовые ящики с поднятыми флажками, детские качели замелькали за окнами шевроле, а знак ограничения скорости укоризненно сверкнул в тёплых лучах солнца цифрой «20 миль в час». Но водитель, увлечённый разглядыванием местных построек, видимо, не заметил строгого запрета, и ревущая машина понеслась через сонный городок, взметая за собой вихрь из сухой кленовой листвы.
➽
До заката оставалось ещё часа три, но сумерки на аллее наступили несколько раньше из-за безобразно разросшихся деревьев. Старые клёны тянулись друг к другу через узкую улочку узловатыми ветвями, и, ласкаясь сухо шуршащими на лёгком ветру листьями, бросали плотную, почти беспросветную тень на дорогу. — Ещё немного, и это превратится в чёртов тоннель, и городу придётся устанавливать там искусственное освещение, Мурлок! — ворчливо повторил свою привычную угрозу старый Сэм, зашедший с жалобой о мусоре, который вновь сжигали не по правилам, и, по своему обыкновению, переключившийся на другие проблемы общины. — Там же постоянная наледь, с ноября по февраль. А с февраля по май там лужи, которые не просыхают! — Зато с мая по сентябрь там замечательный тенёк, в котором ты прохлаждаешься с упаковкой пива, Сэмми-бой, — философски заметил Мурлок и, с усилием втягивая щёки, начал раскуривать свою вишнёвую трубку. — Кстати, тебе никто не говорил, малыш, что ставить шезлонг прямо на дороге запрещено правилами? «Малыш» Сэмми досадливо пожевал сморщенными губами. Его старое мелкоморщинистое лицо напоминало о пожилом, грустном шимпанзе. Или о треснувшем автомобильном стекле. Или о причудливом узоре на древесной коре. Тут уж кому что больше нравится. — Да по нашей улице всё одно никто не ездит... Ямищи тут, как в Большом каньоне, честное слово. А тебя послушать, так и эти колдобины нам тоже на пользу, а, Мурлок? Мурлок выдул тонкую струйку пахучего дыма, и они оба посмотрели, как белое облачко рассеивается в прохладном осеннем воздухе. — Конечно, Сэмми, — ответил он, усмехаясь, — одна сплошная польза. Если, к примеру, в город заявится кто пришлый, обязательно на Нью-стрит и попадёт, голубчик. Ты ж знаешь этих приезжих. Носятся, как курицы с отрубленной головой, будто за ними сам дьявол гонится, — Мурлок неопределённо помахал трубкой в сторону невидимых с крыльца ям. — А если я засыплю выбоины, то каждый встречный-поперечный будет носиться мимо твоей халупы как оглашённый, может моих кошек подави́ть или твою миссус водицей окатит. Тут Сэмми спорить не мог. В трёхстах футах отсюда главная улица города — Олд-стрит — действительно незаметно отклонялась вбок, а на развилке коварно уводила в сторону разбитой Нью-стрит. Тот, кто впервые приезжал в Сайлент-сити, неминуемо пропускал правильный поворот и, оказавшись в сумрачной аллее, удивлялся, когда подвеска начинала выплясывать танец с маракасами. А стоило проехать по Нью-стрит немного дальше, и город, словно по волшебству, оставался позади, как будто его никогда и не существовало. Приезжие на своих драндулетах, если их заносило на аллею, старались аккуратно красться мимо домов, опасаясь оставить кардан в какой-нибудь предательской яме или получить в покрышку гвоздь размером не меньше тех, коими Лонгин-сотник распинал Спасителя. Сэмми сам частенько видел, как Пройдоха Честер разбрасывал по дороге всякий железный хлам в надежде, что какой-нибудь лопух с Большой земли пропорет покрышку и заглянет в его мастерскую. Пройдоха называл свои выкрутасы «маркетингом» и божился, что так ему советовал делать какой-то проезжий парень из Чикаго по имени Котлер. — Я тебе вот что скажу: эта аллея, она дар божий, — сказал Мурлок тоном Моисея, заполучившего скрижали, — вот завернул сюда человек, и сразу ясно, из какого он теста слеплен. Бывает, остановится фермерский пикап, и водитель эдак по-свойски спрашивает, мол, послушай, отец, что-то я заплутал, да как проехать. А потом ещё прибавит: «Храни вас Господь». А бывает... В этот самый момент, будто в подтверждение слов Мурлока, послышался характерный шум отлетающей от колёс щебёнки, а затем из-за поворота показался незнакомый автомобиль, на полированных боках которого засверкали золотые отблески солнца. Однако водитель, очевидно, сразу же почуял подвох: Мурлок не услышал характерного звука удара и скрежещущего визга, с которым обречённые автомобили обычно попадали в его ловушку. Эта машина снизила скорость и стала медленно, но довольно уверенно двигаться вперёд, выписывая плавные загогулины между ямами-кратерами. Авто слегка покачивалось на ухабах, но весьма ловко объезжало самые опасные участки. Почти поравнявшись с крыльцом, на котором расположились Малыш Сэмми и Мурлок, машина остановилась. В золотистом, но быстро тускнеющем свете угасающего дня в лобовом стекле отражались длинные лапы кленов, тонкие струны проводов и осеннее небо, скрывая приезжих от настороженных взглядов двух обывателей. Малыш Сэмми сощурился, а потом поймал многозначительный взгляд попыхивающего трубкой Мурлока, в котором читалось самодовольное: «Ну, что я говорил?» Пару минут они просидели молча, приняв полные достоинства позы. Но затем любопытство взяло верх, и Мурлок, вздохнув, с сожалением поставил трубку на почерневшую от времени костяную подставку. Старчески кряхтя, он поднялся из своего плетёного кресла и спустился по скрипучим ступеням вниз, к нарушителям тишины в самом тихом городе на Среднем Западе. Подойдя к машине, он постучал костяшкой согнутого пальца по собственному отражению в стекле. Водитель соизволил приспустить стекло лишь наполовину, что было вопиюще невежливо, и Мурлок решил, что с этим нахалом церемониться не следует. Старику пришлось слегка наклониться, чтобы заглянуть внутрь салона. Он едва не вздрогнул, увидев, что на него с одинаковым выражением на молодых гладких лицах в упор смотрят два почти неотличимых друг от друга незнакомца. Мурлок быстро заморгал, думая, что ему померещилось, и из-за того, что старые глаза не привыкли к вязкому полумраку салона, в котором пахло чем-то… травянистым и совершенно незнакомым. Водитель зачем-то аккуратно держал руки на руле, а у пассажира на коленях лежала развёрнутая карта штата. Мурлок заметил, что эта карта была довольно потрёпанной, истёртой, и непонятно было, что там вообще можно было разобрать, тем более при таком освещении. Неудивительно, что вместо того, чтобы ехать по федеральной I-75, не сворачивая куда ни попадя, они завернули на окружную магистраль и упёрлись в тупик. Чего с этих городских взять... — Ищете кого или, как иные прочие, не туда свернули? Вот что я вам скажу, сынки, по этой вашей карте вы дорогу не найдёте, врёт ваша карта. И чем мусолить бумажку, спросили бы лучше у добрых людей, — назидательно произнёс Мурлок, усмехаясь про себя. Всё-таки большинство чужаков, которых он повидал за свою жизнь, казались совершенно неприспособленными к жизни. Незнакомцы переглянулись и после секундной паузы Мурлоку ответил тот, что сидел за рулём. — Вы правы. Просто мы немного отвыкли от... добрых людей, — тон его был вполне доброжелательным, а в голосе слышалась лёгкая сиплота. Нездешний выговор с летучими южными гласными звучал так, что Мурлок не сразу понял, что именно говорит водитель, хотя тот не мямлил и произносил слова достаточно громко и внятно. — Да, ездить по Большой земле — дело такое, сам не заметишь, как одичаешь, — кивнул Мурлок. — Давно путешествуете? — Целую вечность, — мягко рассмеялся водитель, — мы ищем, где бы остановиться. — И перекусить, — бесцветно добавил сидящий на пассажирском сиденье. Мурлок немедленно перевёл взгляд на второго и с некоторым облегчением заметил, что приезжие, хоть с первого взгляда и похожи, как два патрона из одной обоймы, но, перепутать их было бы сложно. — Не подскажете, есть ли тут óтель? Мы очень устали, — снова причудливо, на южный манер ставя ударение, уточнил вежливый водитель. В Сайлент-сити можно было поселиться всего в двух местах — в гостинице «Обильная жатва» и на ранчо старого Джоффри. Гостиницу держала его невестка, а с Джоффри они с прошлого Рождества не разговаривали, поэтому выбор Мурлока был очевиден. — Через два дома езжайте направо, — он махнул рукой, указывая направление. — Там дорога сворачивает, проезд узкий, на тупик похож, но вы езжайте, не сомневайтесь. А дальше от старой ратуши свернёте налево и уж тогда выберетесь на верный путь. Там до церкви недалеко, а «Обильная жатва», она прямо рядом с церковью. Дом синий, два этажа, не спутаете. — Спасибо, вы нас очень выручили, — вежливо поблагодарил его водитель, явно намереваясь немедленно продолжить путь. Мурлоку, желавшему побольше разузнать о том, кто это такие, как они попали в Сайлент-сити и куда направляются, это не понравилось. Он хотел было задержать водителя парой вопросов, не откажет же тот в ответе доброму старику? Но почему-то он вдруг сбился с мысли, ни к месту вспомнив мать, которая померла лет тридцать тому назад. И вот ни с того ни с сего он вспомнил, как она, молодая, рыжеволосая, стоит у плиты и готовит на завтрак пышные блинчики. И он, кажется, даже почуял запах, от которого рот наполнился слюной... Когда Мурлок вспомнил, что хотел сказать, автомобиль уже исчез из виду, а сам он стоял с открытым ртом, пялясь в пустое пространство перед собой. В аллее стало гораздо темнее, чем за секунду до этого. Мурлок обернулся, чувствуя какую-то невнятную тревогу, но на крыльце по-прежнему поджидал тщедушный Малыш Сэмми. Смотрел, правда, с каким-то подозрением. — Ты что это, Мурлок? Чего ты там ворон ловил? И не спросил ничего. Что тут эти луизианские забыли? — прошамкал сосед. Мурлок решил, что не стоит такому тугодуму, как Сэмми, рассказывать о маминых блинчиках. Ещё разнесёт по всему Сайлент-сити, что, дескать, Мурлок умом тронулся. Поэтому он просто пожал плечами. — Не знаю, чего забыли, говорят, заплутали. Да только подозрительные они. Я думаю так: если два мужика с Большой земли заехали не на рыбалку или, там, на охоту, то что-то тут нечисто, — он снова уселся на привычное место и завозился с трубкой. — На охотников и рыбаков эти двое непохожи. Я тебе клянусь: у того, что за рулем, руки, что у бабы были. И ногти будто отполированные. Какая уж тут удочка или дробовик… Он тяжелее вилки в руках ничего не держал, точно тебе говорю. Одно слово: бессмысленные люди. Если б я к ним не подошёл, сами бы ни за что не спросили, что к чему, так бы и тыркались впотьмах, как кроты. Дикари большеземельские. Сэмми снова недоверчиво посмотрел в ту сторону, где за поворотом исчез тёмно-красный шевроле. — Верно, верно… Вот и фонарь у них сзади разбит. Приличные-то люди так не ездят. Ну ничего, если задержатся хотя бы на денёк, то, как пить дать, попадут на того новенького офицера… — тут Сэмми поморщился, что-то вспоминая, и, полностью забыв о подозрительных приезжих, переключился на другую тему. — Нашли же, кого прислать! Приставучий, что твой репей. А где вы были, да что вы делали, а помните ль вы, как старая ратуша сгорела. И пялится, будто я на суде. При воспоминании о новеньком офицере, который три года тому назад приехал на похороны своего брата, да так и осе́л в Сайлент-сити, Мурлок, пытавшийся заново раскурить погасшую трубку, скривился. — Не напоминай. Одно слово: дурная кровь. Братец его был не сахар, а уж этот хуже, чем… — очевидно, Мурлок не нашёл достойного сравнения, поэтому досадливо заметил: — Эти-то побудут денёк, да и уедут. А если даже и начнут чудить или что-то вынюхивать, сам знаешь, у наших разговор короткий. Хватит нам в Сайлент-Сити и одного Гэвина Рида.
