Из Луизианы, с любовью

      Гэвин унывал. Он сам не заметил, как, задумавшись, подпёр щёку рукой и начал рассеянно грызть кончик красного карандаша для пометок. В сотый раз он с тоскливой безнадёжностью вгляделся в буквы, которые, казалось, запомнил до последней загогулины, до каждой развязной «s» и рахитичной «r». От вопросительных знаков, крестиков, жирных подчёркиваний, которыми он отмечал непонятное или важное, текст превратился в сложночитаемое сплошное полотно.       Не отрываясь от чтения, а вернее, от перечитывания текста, который он знал почти наизусть, Гэвин потянулся за кружкой, стараясь не обращать внимания на звук приближающихся шагов. Мало ли, кому снова приспичило прогуляться до кофейной машины, рядом с которой всё ещё стояла приманка: тарелка с огромным куском тыквенного пирога. Но вот шорох подошв по полу замедлился, и на стол Гэвина упала тень. Игнорируя пристальный взгляд помощника шерифа Джошуа Торна, Рид глотнул остывшего горьковатого кофе из большой белой кружки с надписью «Департамент шерифа округа Бенчли», подчёркнуто медленно отставил её, перелистнул страницу и снова опёрся подбородком на подставленные руки, давая понять, что чрезвычайно увлечён процессом чтения.       — Всё сидишь, Рид, книжонки почитываешь… В рабочее время, — гнусавя начал Джошуа Торн. Это была его старая песня, и Гэвин не смог сдержаться: поморщился, словно от зубной боли, поднимая голову от страниц. Он знал наверняка, что Торн не отстанет, пока не выведет «новенького» из себя. Такая у него была суперспособность: бесить Рида. В основном своей тупостью.       Первым делом Гэвин заметил светлые крошки, приставшие к вялому галстуку Джошуа. Очевидно, этот неряха с аппетитом жрал кекс и, как обычно, не додумался использовать салфетку или хотя бы отряхнуться. Остальное выглядело не лучше: серая форменная рубашка, не знавшая утюга, темнела влажными пятнами подмышек, тёмные волосы с медно-рыжим отливом сально поблёскивали и дыбились волной почти сразу за границей глубокой ранней залысины. Причёска Торна всегда смутно напоминала Гэвину клоунскую и от этого было смешно и жутковато одновременно. В общем, первый балл по шкале «Взбеси Гэвина Рида» Торн зарабатывал одним своим внешним видом.       Торн, не подозревающий о том, что с его внешностью что-то не так, беззастенчиво качнулся вперёд, роняя крошки с галстука прямо на страницы. Он наклонился, пытаясь заглянуть в «книжку». Рид откинулся назад на спинку стула, хлопком закрывая своё чтиво почти у самого носа коллеги. Джошуа дёрнул головой от неожиданности, моргнул и оскалился, глядя на неподписанную потёртую обложку, больше напоминавшую переплёт ежедневника.       — Книжонки читаешь, — повторил Торн с неприкрытым презрением, кивая на обтянутый чёрной кожей томик, — а на Большой земле, поди, прямо сейчас, в эту самую минуточку, кого-то убивают. А, Рид? В этой стране полиции нельзя просто так сидеть и по-чи-ты-вать. А, может быть, в этом твоём… как его… Детройте, кого-то чикают ножичком. А ты здесь в тишине прохлаждаешься. Устал от полицейской работы? Так, может, тебе надо было библиотекарем заделаться, Рид? Работёнка как раз по тебе.       Ноа Олден за соседним столом зафыркал от смеха. Он вечно смеялся так, как енот чихал. И смеяться он обычно начинал ещё до того, как шутка будет произнесена. Копание Гэвина в архивах, попытки поднимать дела трёх-пяти-десятилетней давности, ненормальная въедливость и предельная серьёзность во всём, что касалось местных происшествий, были любимыми объектами для шуток в участке. И каждая такая шутка заканчивалась тем, что Риду намекали или говорили прямо, что Сайлент-сити — это не Готэм и герой здесь никому не нужен.       Ни Торна, ни Олдена не смущало, что Рид почти не реагировал на эти неуклюжие подначки. Их шутки-самосмейки отлично разбавляли тягучие сонные будни участка, где телефон звонил раз в неделю. Этого им вполне хватало. Хотя как-то раз офицеры пытались сочинить что-то посложнее, но быстро стушевались. Покрасневший Рид, который обычно пропускал мимо ушей ядовитые глупости, вдруг пообещал устроить стрельбу по движущимся мишеням, если кто-то из этих двоих ещё раз проявит непочтение к памяти его брата. Гэвин сказал это совершенно бесцветным, очень официальным тоном, но Торн и Олден могли бы присягнуть на Библии, что новенький точно не шутил и глаза у него были совершенно бешеные.       Таким образом, фронтир был определён, и коллеги не рисковали больше заходить на запретные земли или шутить на опасную тему. Они предпочитали развлекаться без риска быть застреленными прямо на рабочем месте. А в том, что Рид может учудить что-то подобное, никто даже не сомневался. Люди с Большой земли все были с большим приветом. Не зря все сайлентцы их недолюбливали, считая приезжих главным источником проблем этого тихого города.       Закинув в рот пластину жевательного табака, Торн помахал перед лицом Гэвина вытащенным откуда-то бланком заявления, заполненным вручную крупным неряшливым почерком.       — Ладно-ладно, Рид, не торопифь ты так на фпасение фвоего Детройта... У нас тоже для тебя работёнка ефть, мы ж не жадные. А теперь без футок, Рид. Есть задание от фефа. У фтарухи Марш вроде как пропала её дефочка, — а это ж как раз по тфоей части, — Торн на миг перестал смачно чавкать табачной жвачкой и со значением посмотрел на Гэвина. Рид невольно выпрямился, бросив жадный взгляд на мятый бланк в руках коллеги.       — Ребенок пропал? И что значит «вроде как»? Когда она пропала? — и, уже раздражаясь на тупое выражение лица Торна, он зло сощурился: — Снова заявление заполнили так, что им только жопу подтирать?       — Не выступай, Рид. Ты мне ещё не шеф, — огрызнулся Джошуа, оскорблённо дёрнув плечом. Но под пристальным взглядом Рида всё-таки поднял глаза к потолку, будто вспоминая подробности. — Вчера она пропала. Ориентировка есть. Из себя, значит, тёмненькая. Шесть лет… А, и зовут Трикси.       — Где её видели в последний раз? — Гэвин потянулся за бланком, Джошуа со смешком отдёрнул руку. Рид молча протянул раскрытую ладонь и прищурился. Забава с бланком, очевидно, не удалась, поэтому Торн, скривившись, отдал уже изрядно помятую бумагу.       — Где, где… На участке Маршей, где ж ещё ей быть? Сам разбирайся, ты же у нас де-тек-тив, — съязвил Торн, утирая нижнюю губу, с которой норовил капнуть табачный сок.       «Де-тек-тив» Рид пробежался глазами по уродливым рукописным строчкам. Нахмурился, прикусил губу, раздувая ноздри. Обернулся на коллег, которые усиленно делали вид, что не смотрят в его сторону. Стало очень тихо, только из приёмной долетало непрерывное щебетание Дороти по служебному телефону.       — Это, по-твоему, дико смешно, Торн? — медленно, отделяя слова друг от друга, спросил Рид. — «Корова по кличке Трикси. На ухе ветеринарная бирка?»       Олден зашёлся в приступе визгливого хохота, а Торн фыркнул так, что брызнул табачной слюной прямо на стол. Оба ржали от души так, будто ничего смешнее Рида, на щеках которого заиграл румянец ярости, они в жизни не видели.       — Чего тебе снова не так, Гэвин? Она же девочка. Старуха Марш так и сказала: «моя девочка». Она по своей корове с ума сходит, — заверил Торн, немного придя в себя. — Вызывайте, говорит, хоть ФБР, хоть самого президента США, а найдите мою Трикси. Ума не приложу, откуда старуха этого набралась. Наверное, от каких-то приезжих…       Тут Торн осёкся, понимая, что фронтир чрезвычайно близок, а сжавшиеся кулаки Гэвина ещё ближе. Рид застыл, ожидая какого-нибудь продолжения этого несмешного, затянувшегося розыгрыша. Убедившись, что никто не хочет ничего добавить, он открыл выдвижной ящик своего рабочего стола. Но, после небольшого раздумья, сгрёб тетрадь и другие документы со стола в папку. Сунув бумаги под мышку, он зашагал к двери, мысленно настраиваясь на работу и на долгий разговор с миссис Марш. Уже на пороге он услышал, как Торн и Олден говорят будто бы между собой, но так, чтобы Гэвин их услышал:       — Думаешь, найдёт?       — Кого? Корову? Или старуху? — гоготнул Олден. — Найдёт, конечно! Он же детройтский детектив. Профи. Как раз к празднику урожая управится, если её раньше медведи не съедят.       Гэвин вспомнил свою спасительную мантру, которая держала его на плаву уже много месяцев, и направился на вызов, мысленно повторяя её.       «ПО-ХУЙ, ПО-ХУЙ, ПО-ХУЙ на вас всех».

➽

      До праздника урожая — или же Дня Всех Святых — оставалось всего четыре дня. Перед праздником город замирал, как человек, набравший побольше воздуха в лёгкие, чтобы запеть или громко крикнуть. Пока что жизнь шла своим чередом. Скромные, аккуратные фасады домов за несколько дней до Хэллоуина были такими же, как в любой другой обычный день в году. Но если какой-то приезжий заставал канун праздника в Сайлент-сити, он не мог не поразиться тому, как в считанные часы этот городок менялся почти до неузнаваемости.       На каждом крыльце Сайлент-сити разом, точно грибы после дождя, вдруг «вырастали» тыквы. Они были тяжёлые, почти неподъёмные, гордо раздувающиеся, размером с колесо грузовика. Было понятно, что соседи явно вступали в молчаливое соревнование, выставляя этих гигантских рыжих монстров на всеобщее обозрение. Каждый хотел победить в этом негласном конкурсе тыкв-переростков. Казалось, что эти плоды вот-вот полопаются от своей важности, а из их разломов вывалится перезревшая, истекающая соком, пахучая оранжевая мякоть с белыми вкраплениями крупных семян.       Мелкие декоративные тыковки, которые могли поднять даже дети, в множестве расставлялись на перилах и подоконниках. Круглые, вытянутые, причудливо пузатые, пятнистые, белые, зеленоватые, ярко-жёлтые они мостились на всех свободных поверхностях или сгружались в корзины и тачки, выполнявшие на время праздника роль декораций.       Тыквенные светильники угрожающе скалились зубастыми ртами у лестниц, ведущих в дома, и на столбиках оград. От вездесущего запаха тыквенных пирогов, запеканок, оладий, тыквенного супа-пюре некуда было деться. Любое блюдо пахло тыквой. Даже кофе.       Вдоль узких улиц расставлялись снопы сухих трав, на калитках висели связки кукурузных початков, жёлтых и красноватых, поблескивающих спелыми зёрнами, как бусинами. На домах развешивалась верёвочная паутина и вырезанные из жести силуэты летучих мышей. Кто-то пришпиливал к стенам картонных пауков, мастерил «привидений» из палок и простыней с прорезями на месте глаз. На своих ухоженных газонах жители Сайлент-сити художественно расставляли фигуры скелетов, чёрных котов и ведьм в островерхих шляпах.       Всё это делалось быстро, словно по команде, чтобы потом, после праздника, так же быстро исчезнуть, будто город никогда не рядился в этот легкомысленный и немного жуткий маскарадный костюм. Он вспыхивал, на мгновение, как оранжевый бумажный фонарик, тёплый, приметный, но недолговечный, и так же быстро затухал, оставляя после себя только еле заметные следы.       Привыкнуть к этому было сложно. Приезжие, коммивояжёры, сезонные рабочие, туристы или государственные служащие, вынужденные застрять в Сайлент-сити надолго, запоминали этот странный обычай, который совсем не был похож на празднование Хэллоуина в других городах.       Когда преобразившиеся улицы накрывала ранняя осенняя темнота, некоторым, позабывшим, что праздник урожая на носу, могло показаться, что нечистая сила захватила Сайлент-сити. Даже обычное шуршание связок сена и сухих кукурузных листьев на ночном ветру не казалось расслабляющим идиллическим шумом милой сельской глуши. Вечерами, когда холодный озёрный туман накрывал поля за городом, всё это убранство переставало казаться невинной детской забавой. Может, потому, что детей с корзинками для сладостей на улицах совсем не было. Фонари будто подчёркивали, каким безлюдным становился ночной город, и у припозднившегося прохожего появлялось странное чувство, будто насаженные на палки чучела следят за ним своими пустыми глазницами. И в голове даже самых трезвых людей вдруг начинали рисоваться жуткие картины, в которых эти тёмные человекоподобные фигуры готовы броситься на одинокого человека и закружить свою жертву в дикой пляске смерти. В привычной любому сайлентцу тишине уснувшего города любой шорох и движение казались враждебными, а пронизывающий ветер со стороны Рич-Лэйк напоминал о мертвенном дыхании Жнеца, стерегущего человека, который осмелился в одиночку прогуляться в канун ночи всех Святых.       Гэвин, видевший эти фокусы уже не раз, теперь ничему не удивлялся. Даже наоборот. Ему казалась невероятно глупой и скучной вся эта тщательная подготовка, проводившаяся, по какой-то идиотской традиции, подспудно, тайно, как спецоперация. Теперь ему хорошо было заметно, как оживляются сайлентцы перед праздником. Он замечал, как их грузовички в неурочное время выезжают в сторону ферм, а потом возвращаются тяжело нагруженные, кокетливо укрытые тентами. Было видно, как хозяйки в единственном местном супермаркете запасаются всем необходимым, чтобы обеспечить городу рекордное количество домашней выпечки. Очевидно, Гэвин и сам понемногу становился местным, потому что все эти праздничные сюрпризы стали для него обыденностью. Никто не говорил ему, где именно в этом году будет устроено поле для гуляний, и всё-таки он точно знал, что за церковью шла подготовка к ежегодному ночному карнавалу — там раздавался бодрый стук молотков, хотя с дороги сложно было разглядеть вырастающие на лугу деревянные конструкции.       С точки зрения Гэвина, это была напрасная трата времени и сил — делать Сайлент-сити ещё более зловещим. Это место и так казалось ему жутковатым. И вовсе не потому, что он не любил старую добрую Америку, которую так любили изображать на почтовых открытках. Сайлент-сити действительно был очень старым городом, но вовсе не добрым. Куда бы Гэвин ни забредал — на подгнивший деревянный пирс, в пахнущую кошками бакалейную лавку или в полутёмный паб в подвале бывшей столярной мастерской — всё выглядело гиблым и отжившим. А превращение городка на пару дней в Пампкин-сити совсем не добавляло ему никакой прелести. К тому же Гэвин терпеть не мог тыквенные кексы, которые неравнодушная к его чарам Дороти оставляла на столе в канун праздника. Гэвин терпеть не мог своих коллег. Терпеть не мог скучную, никчёмную работу полицейского в этой лесной глуши. И он всей душой ненавидел Сайлент-сити в любое время года, в будни и в праздники и, будь его воля, прокатился бы на бульдозере из одного конца города в другой.       «Ладно. Каждому по грехам его...» — мрачно подумал Рид, перепрыгивая через здоровенную лужу на заднем дворе миссис Марш. Ночью ударили первые заморозки, и вода покрылась тонкой коркой хрусткого льда, под которым скрывалась густая чавкающая грязь. Сделав пару шагов после прыжка, он вдруг вернулся и, стукнув каблуком по льду, разломил его. Полюбовался паутинообразным узором трещин и тем, как чёрная мутная вода заливает ровную белёсую поверхность этого крохотного озерца. Он снова утомлённо вздохнул от бессмысленности всего происходящего. Гэвин и сам не понимал, как ему удаётся так долго терпеть этот сонный город, где поговорить решительно не с кем, а самым увлекательным занятием является спасение глупых кошек, которые не в состоянии самостоятельно слезть с дерева. Он застрял здесь, посреди ничего, на неопределённый срок. Его затянуло, словно в болото, и он уже сам не знал, сможет ли когда-нибудь отсюда выбраться.       Раньше ему казалось, что он быстро докопается до правды, что запаса ярости ему хватит на то, чтобы отыскать, выбить, вырвать признание в считанные дни. Но дни прошли, а за ними и недели, и он всё ещё был в Сайлент-сити. А потом прошёл год. А за ним промелькнул другой, и вот уже ни ярости, ни огня, а только один чёртов день за другим. Запах старых газет, тишина, мелкие, ничем не примечательные дела. Соседи, ругающиеся из-за старого садового шланга. Костры, разведённые не по правилам. Глупые кошки и потерявшиеся коровы. Хотя, наверное, лучше так, чем искать и не находить в лесу пропавших детей...       — Эй, — крикнул он, подходя ближе к дому, зная привычку некоторых местных держать под рукой заряженный дробовик. — Миссис Марш? Это офицер Гэвин Рид.       Миссис Марш была маленькой старушкой с бесцветными глазами, почти слепая, но это не помешало ей, уставившись в упор на Гэвина, заявить ему, что она не припомнит никаких Гэвинов Ридов в рядах сайлентской полиции. Пришлось показать значок, который она пощупала, проверяя его достоверность. Только после этого недружелюбная старая леди проводила Гэвина в сарай, из которого пропала её драгоценная корова Трикси.       Первое, что увидел детройтский детектив, когда миссис Марш трясущимися руками открыла ворота, была чёрная корова. Эта скотина преспокойно жевала сено, стоя посреди наваленных грудами старых мешков и досок разной длины. Гэвин смотрел на корову. Та, помаргивая длинными ресницами, влажно и испуганно смотрела на него.       — Как выглядела ваша пропавшая корова, мэм? — осведомился Гэвин у миссис Марш.       — Я мальчишке Торну всё как есть расписала, офицер, — сухо заявила старуха. — Моя Трикси вся чёрная, а ухо белое.       — То есть, совсем как эта чёрная корова? Как вы думаете, может, это она и есть? — Гэвин указал на свою находку.       — Нет, — миссис Марш упрямо замотала головой, — это не Трикси! Моя Трикси вся белая. Вся белая, а ухо чёрное.       — Так. Допустим, — стараясь дышать ровно и медленно, проговорил Гэвин. — Значит, ваш сарай был надёжно заперт, когда она пропала?       — Конечно! — с возмущением ответила миссис Марш. — У меня везде порядок, не то что на Большой…       — И как же она могла выбраться? — довольно резко перебил Гэвин, чтобы не нарваться на рассказ о степенном и единственно верном жизненном укладе этого города. — Корова ведь не кошка. В щель не пролезет, и если дверь была закрыта на замок...       — Да, я всегда закрываю дверь на замок. Всегда, — отрезала старуха, кивая чему-то, что происходило только у неё в голове. — А Трикси всё равно пропала. Вечно к празднику урожая что-то случается… Это всё зло, которое приходит со стороны озера… То коровы пропадают, то...       Гэвин посмотрел на часы — почти три часа пополудни, пора было сворачивать этот цирк-шапито. Но желательно так, чтобы не получить ещё одну жалобу, за которую шериф точно отстранит его от работы, а значит и от архивных материалов. Поэтому Гэвину пришлось подстроиться под логику полубезумной бабки.       — Да, да. Праздник урожая. Зло приходит. Коровы пропадают. Конечно. Я внесу это в отчёт, мэм. Но пока ведь только канун праздника, леди? Значит есть шанс.       Миссис Марш задумалась, бессмысленно пялясь в проём двери сарая. Через некоторое время она кивнула, и Гэвин мог бы поклясться, что слышал, как скрипят её шейные позвонки, потираясь друг о друга. Пожалуй, миссис Марш можно было не беспокоиться о декоре на День всех святых. Она сама была бы отличной хэллоуинской скульптурой на собственном газоне: худая, старая и брюзгливая, как настоящая ведьма.       — В таком случае, подождите меня здесь, мэм. И, чтобы помочь расследованию, вы можете вознести молитву от злых сил. Это наверняка поможет, — он жестом пригласил миссис Марш к поленнице у входа в сарай. Убедившись, что хозяйка коровы не двинулась за ним, а начала бормотать что-то, по тону совсем не напоминающее молитву, он пошёл в обход, стараясь ступать по камням и доскам, разбросанным по грязи. Завернув за сарай, Гэвин легко отодвинул пустую пластиковую бочку для дождевой воды. За ней видна была ещё одна дверь, которую давненько не использовали. Он просунул пальцы в широкую щель, потянул створку на себя, и она, хоть и не сразу, но с сухим скрипом поддалась. Трикси, увидев Гэвина на том месте, где всегда была стена, забеспокоилась и отступила от незнакомца. Она подняла голову, выпучила тёмные глаза и низко, протяжно замычала.       «Только ты не начинай...» — мысленно попросил Гэвин. Ему пришлось немного потоптаться вокруг капризной скотины, цокая языком и аккуратно протягивая к ней руку, пока она не подпустила его ближе. Наконец ему удалось вывести её из сарая через узкую для внушительных коровьих боков дверь. Выйдя на свет, Трикси сразу же захотела пощипать свежей травки, и обратный путь дался Гэвину нелегко. Он начинал понимать, что жестокое обращение с некоторыми животным бывает оправдано насущной необходимостью.       — Бог любит вас, миссис Марш. Ваши молитвы услышаны! — придурковатым тоном, совсем в духе Торна, сказал Рид, когда вспотев, дотащил упрямую скотину до хозяйки.       — Трикси? — старуха недоверчиво похлопала по шее и по бокам коровы, будто проверяя, не подделку ли ей подсунул коварный коп с Большой земли. Но, видно, у неё было временное прояснение сознания, и на этот раз она не нашла подвоха. Корова была чёрная, с белым ухом и ветеринарной биркой.       Гэвин сунул под нос миссис Марш бланк, где она поставила длинную, удивительно аккуратную для слабовидящего человека, подпись. Спасибо она не сказала, но Гэвин был не в обиде. Даже наоборот. Он попрощался так любезно, что растопил бы самое ледяное старушечье сердце. Миссис Марш только скривилась, но Гэвин, уже предвкушая нормальную работу, быстро вернулся к машине, выбрасывая из головы и глупую корову, и старуху, и идиота Торна вместе с кануном праздника урожая. Возвращаться в участок он, разумеется, не стал, твёрдо решив потратить оставшийся день с пользой и ещё раз пересмотреть материалы единственного важного для него дела.

➽

      Между тем, это самое важное дело почти не сдвинулось с мёртвой точки за последние месяцы. Гэвин ходил кругами и петлями. Изучал все доступные ему обрывочные сведения, чувствуя себя не детективом, а шаманом, гадающим на осколках костей, которые легли перед ним произвольным образом. Основным источником «материала» стали не полицейские отчёты и заключения экспертов, а дневниковые записи его брата. Это была ещё одна странность в расследовании, ведь до переезда в Сайлент-сити младший брат Гэвина никогда не вёл дневника.       Вероятно, эта тишина и отсутствие обычных богемных развлечений требовали от брата придумать какой-то способ, позволявший выражать свои мысли по поводу монотонной жизни в глуши. Довольно типичная причуда для Колючки. И всё-таки было странно читать эти заметки о том, что занимало его в последние дни жизни. Было что-то мучительное в осознании того, что человек, писавший этот текст, даже не подозревал, что жить ему остаётся меньше нескольких недель.       Некстати вспомнив о записи, в которой брат упоминал о нём, Рид совсем не заметил, как пальцы впились в руль до боли в суставах. А ведь он мог тогда приехать. Всего на пару дней. И, возможно, ничего страшного бы не случилось. Возможно. Но Гэвин не приехал. И теперь у него не было брата. Был только старый дом, несколько памятных вещей и дневник, в котором Колючка писал о том, как здесь жил и о чём думал. Вероятно, это уже были домыслы, но Гэвину казалось, что брат тоже что-то чуял. Не так явственно, как Гэвин. Но в строчках заметок сквозили эти чувства. Не страх. Не гнев. А подозрение в чём-то нечистом, в чём-то тёмном, в чём-то преступном.       «Такой милый городок, так много старых тайн. Гэвину бы понравилось. Хотя… кого я обманываю? Гэвин бы умер тут со скуки. Или устроил выходку, которую бы вписали в историю города. А потом нас бы изгнали из этого Эдема, обваляв в дёгте и перьях. Но всё же... Гэвин против Сайлент-сити? Чертовски хочется на это посмотреть!».       Желание Колючки сбылось. Теперь Гэвин ежедневно развлекал сайлентцев. Уж по меньшей мере идиота Торна. И никто, абсолютно никто, не воспринял всерьёз его намерение дополнительно расследовать обстоятельства смерти брата. Никто не видел необходимости что-то ворошить, ведь был отчёт, о который разбивались все доводы против закрытия дела.       Гэвин пытался объяснить, что в отчёте какая-то нестыковка. Ведь Колючка терпеть не мог плавать. Он предпочитал смотреть на воду с расстояния как минимум футов в сорок и никогда бы не полез в лодку, а тем более купаться. Колючка ненавидел холод и вечно кутался в свои безразмерные свитера и куртки. Спал в шерстяных носках. А когда временно жил у Гэвина, то вопрос, закрывать ли окно на ночь, превращался в конфликт уровня третьей мировой войны.       Причина смерти, значившаяся в отчёте коронера: «Механическая асфиксия в результате закрытия дыхательных путей водой при утоплении». Несчастный случай при попытке поплавать в ледяной воде Рич-лейк. В октябре. Рид тупо смотрел в очередную копию того отчёта, потому что первую он разорвал. А шериф пожал плечами и прямолинейно заметил:       — Вы сами говорили, что у него была депрессия. Если не несчастный случай, то, может...       Да. Депрессия. Экзистенциальный кризис. Потребность в «творческой перезагрузке». Всё это было. Но приехать в эту дыру, чтобы убить себя? В отличие от Гэвина, Колючка получил превосходное образование. Он отлично зарабатывал, он мог вскрыть себе вены в ванне из красного вина в номере нью-йоркского отеля. Или застрелиться перед пустым холстом, чтобы создать абстракцию из мозгов, крови и осколков костей. Он всё превращал в перфоманс. Но вряд ли своим коротким письмом он приглашал Гэвина на собственные похороны.       «Я купил дом на озере. Приезжай, как будет время, это где-то в Висконсине. Прихвати выпивки. Много».       Выпивки Гэвин тогда так и не привёз. Колючке это уже было не нужно, а сам Гэвин в первые дни был так занят, что забывал даже поесть. Всё, что ждало его, когда приехал в это место «...где-то в Висконсине» — пустой дом и простой прямоугольный могильный камень с выбитыми на нём именем и фамилией. Он постоял над ним молча. И только спустя некоторое время понял, что забыл принести цветы. Это, вроде как, полагалось. Но цветов у него не было, поэтому он набрал букет сухих кленовых листьев и положил на могилу. После того дня он редко заезжал на кладбище, не понимая, зачем ему, а главное, зачем Колючке эти ненужные церемонии.       Сегодня Гэвин снова проехал мимо кладбища. Чтобы попасть в дом Колючки, возле сгоревшей ратуши следовало повернуть налево. От строения, сгоревшего почти три года назад, остался лишь почерневший фасад, державшийся на обугленном скелете столбов и балок — он возвышался у пересечения улиц почти вертикально, только самый край немного завалился назад. Стоящий рядом флагшток тоже был тёмным — осенние дожди не могли смыть жирную копоть, намертво въевшуюся в металл. Гэвин немного притормозил, разглядывая пепелище.       Его уже не удивляло то, что местные не расчистили пустырь и не вывезли то, что осталось от здания. В этом не было никакого тайного смысла. Просто время в Сайлент-сити воспринималось не так, как во внешнем мире. Три года здесь не срок. Возможно, пройдёт ещё много времени, прежде чем община решит, что пора снести эти деревянные руины. А может, фасад сам упадёт, когда балки окончательно сгниют.       Гэвин проехал мимо. Возле следующего дома несколько ворон скакали по тыквам, а сидящая у калитки чёрная кошка с интересом за ними наблюдала. Две рыжие девочки играли в хопскотч на тротуаре через дорогу. Немного подумав, Гэвин прижался к правому краю улицы и выкрутил руль до упора, разворачивая машину. Дома он всегда успеет оказаться, а сейчас неплохо бы наведаться в архив — как ни странно, у него было хорошее предчувствие.       Библиотека и по совместительству архив располагалась в двухэтажном кирпичном здании времён Линкольна на одной из боковых улочек в центре Сайлент-сити. Сколько раз Гэвин сюда ни приходил, в библиотеке никогда не было ни души. Никто не прохаживался вдоль полок, рассматривая потрёпанные временем корешки. Никто не корпел над записями, сгорбившись возле допотопной лампы. Не нужные никому книги аккуратными рядами заполняли полки и покрывались пылью в этом склепе.       Подойдя к стойке администратора, Гэвин изобразил лучшую из улыбок, на какую был способен и, облокотясь о деревянную стойку, пристально посмотрел на Сару — местную библиотекаршу, которая бессменно дежурила на своём посту. Сара нервно сжала губы в тонкую линию, глядя Риду не в глаза, а куда-то в район подбородка. Она ненавидела прямые взгляды, и Гэвин прекрасно это знал.       Её небесно-голубая кофточка была застёгнута на все пуговицы, а на шее виднелась серебряная цепочка от распятия. Риду всегда казалось, что на самом деле она не такая чёрствая, какой хочет казаться, и, если постараться, к ней можно найти подход. В конце концов, Сара ведь женщина и ещё нестарая. Но это было только в теории, а на практике он раз за разом убеждался, что это не женщина, а кусок льда, вроде тех, что местные таскают зимой с Рич-Лейк.       — Привет, красотка. Ты случайно не видела Сару? Она обычно тут работает, — начал Гэвин без затей.       Сара напряжённо моргнула и отвела взгляд, опуская светлые, рыжеватые ресницы. Её губы дрогнули, раскрываясь, и Гэвин решил, что наконец пробил брешь в её обороне и она вот-вот улыбнётся или...       — Пропуск, — сухо отчеканила библиотекарь.       — Сара, не начинай. Это перестало быть смешно год назад, — заметил Гэвин. — Не разбивай моё любящее сердце.       — Ваш пропуск, — повторила она механически, привычно глядя ниже уровня глаз собеседника.       Гэвин достал из кармана свою карточку, мысленно записывая разгромный счёт: 0-127 в пользу Сары. Его неспешно внесли в список посетителей читального зала, и только после этого ему было позволено войти в тихую, плохо освещённую залу. Все стулья в библиотеке были ужасно неудобными — с жёсткими сиденьями и подогнанными к ним под прямым углом грубыми спинками. Очевидно, ими оснастили библиотеку, чтобы посетители не особо засиживались. Гэвин, уже испытавший сомнительную комфортабельность этой мебели, устроился на широком подоконнике вне поля зрения Сары. Для начала он решил пересмотреть кое-какие важные записи в дневнике, содержавшие больше всего подробностей, имён и сведений.       «2 сентября (кажется)       Гениальная идея: начинаю вести дневник или, по крайней мере, его подобие. Обстановка располагает к тому, чтобы изливать свои мысли на бумагу. Печатной машинки под рукой нет, печатать заметки было бы неуместно для этой глубинки. Время здесь будто остановилось и я чувствую, что мне остро не хватает гусиного пера и чернильницы. И сальной свечи. Хотя наверняка это добро можно найти в местном супермаркете. Ощущаю себя героем лавкрафтианского романа, жду, когда на чердаке начнёт подвывать богохульный призрак предыдущего владельца этих нечестивых хором. Наверняка он умер не своей смертью. Может, даже застрелился из арбалета, который я нашёл в кладовке...»       На мгновение Гэвин прикрыл глаза. Он слишком явно представил, как эти фразы произносит насмешливый голос Колючки. Слуховая галлюцинация. Полный эффект присутствия, накрывавший его всякий раз при чтении.       «7 сентября       Сегодня утром нашёл на пороге окровавленную свиную голову — тёплый привет от старины Еноха Гуда. Судя по всему, он чуть более лично воспринял мою маленькую переписку с Висконсин Геральд, чем я предполагал. Что ж, его можно понять, он ещё неплохо держится: если бы меня звали “Енохом”, я бы, наверное, убил своих родителей и тех сотрудников мэрии, которые внесли это допотопное имя в документы. И наверняка я попал бы в книгу рекордов Гиннеса как самый юный массовый убийца!       Голову я сначала хотел вернуть отправителю с запиской о том, что он зря прислал мне единственную толковую башку в этом благословенном городе. Потом меня вдруг осенило: это же идеальное решение для рокеров, заказавших у меня оформление нового альбома! Ушёл работать.»       Гэвин хорошо помнил свою первую встречу с Енохом Гудом. Владелец скотобойни был не слишком дружелюбен и наверняка послал бы Гэвина куда подальше, если бы тот не достал значок полицейского. Грузный и краснощёкий, он привалился к дверному косяку, вытирая окровавленные руки о передник. Несмотря на полноту, под слоем жира явно были крепкие мышцы, позволявшие ему с лёгкостью в одиночку поднимать здоровенные туши.       — Да. Мы повздорили, — ответил Гуд так, будто отсекал каждое своё слово тесаком. — Я запираться не стану. Брат твой вечно совал свой нос куда не следует. Обещался засудить меня «за жестокое обращение с животными». Приехал сюда и начал качать права. Кому такое понравится? Это на Большой земле жестокое обращение, а мы здесь живём и выживаем, как можем, — он смачно сплюнул в сторону и отвернулся от Гэвина, показывая, что разговор окончен.       «15 сентября       В этом городе ничего не происходит. НИЧЕГО. У меня ощущение, что это город в снежном шаре, настолько здесь всё одинаковое. К уик-энду я совсем приуныл, захотелось хоть немного развеяться. Сначала прогулялся по городу с фотоаппаратом и, кажется, сделал несколько интересных снимков. Здесь есть церковь, так что я решил посетить воскресную службу. Хоть какое-то развлечение. Чтобы не ставить отца Калеба в неловкое положение, сразу сообщил ему, что я атеист. Клянусь, отче посмотрел так, будто хотел огреть меня по голове святой книгой. Но священники здесь интеллигентнее мясников, поэтому он ответил, что все жители Сайлент-сити его прихожане. Уверял, что атеистов здесь никогда не было.       Что ж, сказал я, это говорит не в пользу вашего города. Никакого биологического разнообразия… Но сама проповедь мне в каком-то смысле понравилась. В ней рассказывалось о приключениях уже известных мне героев — мисс Геенны Огненной (наверняка очень горячей рыжей штучки) и Мистера Страшного Суда. Описанию адских мук я ставлю твёрдую четвёрку, хотя понятие “скрежета зубовного” не было в должной мере раскрыто уважаемым оратором. Вероятно, он пытался описать бруксизм, но ему не хватило запаса научной терминологии.       Когда после своего выступления Калеб пригласил желающих к обсуждению сказанного, я задал вопрос с классической задачкой: “Может ли бог создать камень, который сам не сможет поднять?” В наступившей тишине — это было очень кинематографично — раздался тихий смешок. Надо же: среди соломенных чучел таки затесался живой человек. Смеялась симпатичная девчонка со светлыми волосами — мама называла такой оттенок шампань-блонд. Ставлю картину Эндрю Уайета, с такой внешностью она через пару лет будет звездой, если направится из этой дыры в сторону солнечной Калифорнии. Хотя с той же долей вероятности она может стать и проституткой.       Возвращаясь домой уже ближе к вечеру, поздоровался с соседом, Зэкери Коулманом. Он стоял, как памятник честному трудяге-землепашцу. Очень живописно опирался на лопату. Очевидно, он специально ждал меня, чтобы прочитать ещё одну дополнительную проповедь. “Я вам так скажу, мистер Рид: коли в бога не веруете, нечего и в церковь ходить, народ смущать. Мы же в ваши университеты и музеи не ходим”, — заявил он. “Значит, по-вашему, университеты и музеи — это нечто вроде церкви?” — уточнил я у этого уличного проповедника. Клянусь фресками Риверы, я бы с удовольствием послушал его размышления на этот счёт. Но Коулман очень нелюбезно закончил разговор.»       Гэвин, забывшись, усмехнулся. И этот человек писал, что Гэвин бы встал всем костью поперёк горла? Колючка прекрасно справлялся с ролью возмутителя спокойствия и без Гэвина. Тут ему было, где разойтись. Он просто ненавидел людей без собственного мнения. Ненавидел, когда люди просто сидели и слушали кого-то раскрыв рот. В школе, когда весь класс говорил одно, Колючка всегда говорил другое. Не потому, что был упёртым или пытался оспорить формулы или исторические факты. Он просто обожал наблюдать за реакцией. На вопрос Гэвина, зачем он это делает, Колючка отвечал: «Если бы я не был художником, то стал бы химиком. Что может быть лучше наблюдения за процессом, который ты сам запускаешь?»       И проповедь он наверняка слушал, высокомерно-удивлённо подняв одну бровь и вопросительно оглядывая собравшихся. Это точно не располагало к нему местных жителей. Рид подчеркнул каждое имя, упомянутое в дневнике, и лично пообщался со всеми, кого успел задеть Колючка. Отец Калеб вёл себя предельно вежливо и улыбался, но эта широкая улыбка не отражалась в глазах. Он смотрел с нехристианской неприязнью, хотя был по-христиански тактичен и выразил свои соболезнования. Только на воскресную службу не пригласил. Сосед Колючки, Коулман, пристально наблюдал за домом, в котором теперь поселился Гэвин. Соседство с новым приезжим явно не давало старику покоя.       «18 сентября       Снова видел девчонку из церкви. Как выяснилось, её зовут Ханна Уотерс. Вчера я решил разжиться хоть какой-то пищей для ума и заглянул в местную библиотеку. На входе застал забавную сцену: библиотекарша приторным голосом рассказывает чуть ли не плачущей Ханне, что такие книги, как эта, не для приличных девушек. Признаться, я ожидал увидеть как минимум Генри Миллера, а оказалось, что это всего навсего “Происхождение видов”. Хотя было удивительно, что эти сторонники теории сотворения мира за семь дней не сожгли такую ересь на главной площади.       Естественно, я тут же попросил выдать мне эту книгу, и мне её отдали. Очевидно, я мало похож на девушку и уж тем более на приличную девушку. Ханна оказалась сообразительной, она дождалась меня на улице, где я и вручил ей эту скрижаль, получив клятву сдать книгу в срок, не нарушающий строгого библиотечного законодательства. Мы даже немного поболтали. Девочка мечтает уехать и поступить в университет в Миннеаполисе. Что ж, это, конечно, не карьера кинозвезды, но гораздо лучше, чем карьера многодетной жены полуграмотного фермера. Когда я ей озвучил эту мысль, она почему-то не засмеялась. Вероятно, я теряю навыки обращения с прекрасным полом.»       После этой записи Колючка так часто упоминал Ханну, что сомнений быть не могло. Он увлёкся этой девочкой, зачитывающейся Дарвином. Хотя, как обычно, он не пытался форсировать события, наслаждаясь простым, ни к чему не обязывающим общением.       «10 ноября       Сам не знаю, как так вышло, но вот уже два месяца мы с Ханной каждую неделю видимся в библиотеке. Она чертовски быстро читает. У нас даже возникла негласная договорённость: она берёт с полки нужную ей книгу, смотрит на меня и ставит обратно, а я оформляю желанный манускрипт на ресепшене. Потом она берёт для себя какую-нибудь ванильную дрянь в пёстрой обложке. Передача литературы, запрещённой для приличных юных леди, происходит за ратушей. Мы сообщники. Чувствую себя настоящим контрабандистом. И, надо сказать, нет ничего приятнее, чем пойти против системы, пусть даже и в такой малости.»       «17 ноября       Плохо спал. Вообще в голову лезет всякая ерунда. Вероятно, я слишком рано решил бросить пить ксанакс.       Сегодня Ханна не пришла в библиотеку, хотя мы договаривались о встрече. Я просидел там весь день, в очередной раз пытаясь подступиться к детищу Германа нашего Мелвилла. В воскресенье заглянул в церковь и был кроток как ангел господень. Но знакомых светлых волос там не оказалось. Я затеял довольно мирный разговор с отцом Калебом и между делом спросил о Ханне. Он не одобрил моего внимания к девочке и не слишком вежливо посоветовал мне “не лезть не в своё дело”. Признаться, я даже заволновался. Что если она заболела или у неё возникли проблемы с родителями из-за своих книг. Или… из-за меня? Я не демонизирую местных, но, откровенно говоря, не удивился бы, узнав, что здесь в порядке вещей физические наказания детей. Думаю, что мои расспросы могут навредить Ханне. Подожду до следующей среды, надеюсь, она объявится и всё объяснит.       P.S: А ещё вчера ночью дотла сгорела старая ратуша. Я, к сожалению, не застал пожара, потому что принял двойную дозу снотворного. Но, говорят, она полыхала до самого неба, и весь город стоял на ушах. Местные уже начинают сочинять легенды. Они это просто обожают. Если случается что-то плохое, то я немедленно слышу очаровательную в своей дремучести фольклорную дичь. Они кажется называют это "зло из озера" или "озёрное зло". И этот озёрный пакостник отвественен за всё, начиная с пропавшей садовой лейки, заканчивая сломанной ногой Илая Фишмена.       Сейчас им кажется ужасно странным, что ратуша загорелась поздно вечером, когда в ней никого не было. Видимо, они считают, что в старом деревянном здании, с бумажными архивами и кучей других легковоспламеняющихся материалов, можно не менять проводку веками, полагаясь на милость божью, а не на надёжную изоляцию. Достаточно было искры, чтобы это аутодафе вспыхнуло. Так что хорошо, что там никого не было. До сих пор не могу понять зачем "озёрному злецу", или как там его, что-то ПОДЖИГАТЬ. Но неисповедимы пути причудливой логики сайлентцев.       Если бы кто-то спросил меня, то я поделился бы тем, что не исключаю версии поджога. Честно говоря, всегда находил эту постройку фантастически уродливой. Может, кто-то разделял моё мнение? Если так, я его не осуждаю!»       «23 ноября       Она пропала.»       «25 ноября       Её никто не ищет. Все молчат и делают вид, что ничего не произошло. У меня ощущение, что я сошёл с ума и никакой Ханны Уотерс в Сайлент-сити никогда не было. Но у меня в руках её читательский формуляр. Я украл его вчера в библиотеке.       Может, она сбежала в свой Миннеаполис, прихватив старину Дарвина? Хотел бы я знать это наверняка. Никогда бы не подумал, что мне придётся сыграть в детектива.       Чёрт, Зануда, я пытаюсь представить, что бы ты сделал на моём месте, и, кажется, это даже помогает. Начну с опроса свидетелей. Наверное, нужно поговорить с её родственниками.»       Хроника обрывалась на этой дате, и Колючка больше не выходил на связь.

➽

      Час пролетел быстро. Гэвин нашёл издание местной газеты «Колокол озерного края», закрывшейся лет пятнадцать тому назад. Прочесть все выпуски, а уж тем более тщательно их изучить он не успевал, так что пришлось сделать несколько снимков заинтересовавших его статей. Библиотечный копир сломался месяц назад, и Сара не предпринимала никаких попыток разобраться с этой проблемой. Так что пришлось порыться в вещах Колючки и отыскать его старый плёночный фотоаппарат, с которым он вечно таскался, уверяя, что кадр на миллион долларов может поджидать за каждым углом. Гэвин уже собирался на выход, когда услышал, что Сара с кем-то разговаривает. Хотя нет, даже не так. Сара не разговаривала. Она очень мило болтала, хотя Гэвин мог бы поспорить, что эта ледышка никогда не произносила больше десятка слов за раз и теми немногими словами она будто выстреливала в него, как из автомата. Пока он пытался сообразить, кто же к ней заявился, послышался дробный стук её каблуков. Гэвин плюхнулся обратно на подоконник, не желая пропустить ничего интересного.       Когда она вошла в архив, то даже не взглянула на Рида, вопиюще нарушавшего правила размещения в читальном зале.       — У нашей библиотеки двухсотлетняя история, и в архиве вы найдёте богатое собрание документов об истории озёрного края, — Гэвин озадаченно поднял бровь. Мало того, что Сара была сама любезность и мурлыкала, как кошка, но и в её внешности что-то изменилось. Она всё ещё держалась очень прямо, в своей наглухо задраенной на все пуговицы кофточке. Но двигалась она непривычно плавно, будто скользила и даже — он едва мог в это поверить — покачивала бёдрами при ходьбе. — Здесь у нас исторические хроники, мемуары, газеты… Дальше справочники, данные переписи, статистические сведения и карты…       Она провела рукой по книжному шкафу, и даже в этом простом движении сквозила непривычная чувственность. Тех двоих, что вошли следом за библиотекаршей, Гэвин раньше никогда не видел — ни вместе, ни по отдельности — а он знал каждую собаку в Сайлент-сити, а также всех, кто приезжал на сезонные ярмарки или на работу больше одного раза. Помимо этого внешний вид этих незнакомцев явно выдавал в них тех, кто приехал издалека. Одежда казалось была куплена где-нибудь в окрестностях Пятой авеню, хотя ничего вычурного или чрезмерно дорогого в их нарядах не было. Наверное, дело было не только в том, сколько стоила стильная дорожная куртка одного и лёгкое осеннее пальто второго. Скорее, они обращали на себя внимание тем, как держались. Таких людей обычно замечаешь в толпе, хотя они не добиваются ничьего внимания. Гэвин подумал, что даже гуляя по Таймс-сквер, в предрождественской толкучке, он бы их заметил и запомнил, а уж в библиотеке Сайлент-сити он и вовсе глазел на них, как самая настоящая сайлентская деревенщина.       Первый — тот, что был в пальто, — мельком взглянул в своё отражение в стеклянной дверце и аккуратно поправил воротник тёмной рубашки. Он обернулся на второго, сосредоточенно листавшего какую-то брошюру, и вдруг хитро улыбнулся. Очевидно, его развеселил серьёзный вид, с которым его спутник погрузился в это унылое чтиво о жалких местных достопримечательностях.       «Да это же братья... Близнецы!», — сообразил Рид, когда как следует рассмотрел обоих. И ему тут же расхотелось наблюдать за преобразившейся Сарой и этими двумя туристами. Он вспоминал о Колючке каждый день. Он жил в этом проклятом месте из-за него, потому что не мог просто так оставить начатое дело и забыть о странной смерти брата. Гэвин не заламывал руки, не напивался, чтобы приглушить чувство потери. Но сейчас на него вдруг нахлынули воспоминания, от которых ему стало физически больно.       Гэвин нервно потянул на себя папку с подшивкой «Колокола озерного края», забыв, что забыл закрепить только что сфотографированные газеты. Газеты посыпались из папки, громко шелестя пожелтевшими сухими листами. Отдельные вырезки разлетелись в разные стороны, легко фланируя над полом.       — Вот же рукожоп... — прошипел Гэвин себе под нос и опустился на колени, молясь, чтобы Сара не убила его на месте за уничтожение этой реликвии.       Листы сминались под его нетерпеливыми руками, Гэвин складывал бумаги в стопку как попало, не тратя времени на то, чтобы разобрать их по датам или, хотя бы, перевернуть и разгладить. Главное было скрыть следы преступления, пока Сара не закончила любезничать с городскими пижонами.       — Вот ещё один, — произнёс кто-то подкравшийся так тихо, что Гэвин едва не вздрогнул. В поле зрения Рида материализовался лист, изрисованный его замысловатыми схемами расследования и заметками, сделанными стремительным нервным почерком.       — Ага, спасибо, — забирая лист немного поспешнее, чем хотелось бы, ответил Рид.       Приезжий незнакомец улыбнулся и… не стал отходить в сторону. Он так и завис над Гэвином, внимательно его рассматривая. В руках у него всё ещё была брошюра, в которой Гэвин узнал юбилейное издание путеводителя по городу и его окрестностям. Кажется, Сара расщедрилась, поделившись своими драгоценными буклетами, над которыми она чахла, как дракон над золотом. Гэвину она в своё время вручила рассыпающуюся в прах карту и потребовала вернуть её в целости и сохранности. Рид тогда не справился с этой задачей, и Сара с нескрываемым удовольствием выписала ему штраф.       — Вы давно приехали в этот город, о́фицер? — вдруг спросил приезжий, наклоняя голову набок. Серые глаза смотрели ласково и он слегка улыбался. Гэвин нахмурился. По идее, этот вопрос должен был задать он сам. А ещё он попытался сообразить, как этот человек понял, что перед ним полицейский. Гэвин был в гражданском, но, вероятно, Сара его выдала.       — Три года. Я живу здесь три года, — сказал он, хотя твёрдо решил не отвечать на прямой вопрос. — А вы откуда?       — Мы с братом изучаем легенды региона Великих Озёр. Собираем местные предания и фольклор — ну, знаете, все эти истории о кораблях-призраках, обитающих в глубоких озёрах монстрах, индейские сказки. Отделяем правду от вымысла и дышим свежим воздухом. Меня зовут Ричард, — представился он и протянул Гэвину руку.       — Гэвин Рид, — ответил Гэвин, с неудовольствием замечая, что этот исследователь нагло ушёл от ответа на вопрос и так и не сказал, откуда они приехали. Он пожал протянутую руку Ричарда. Ладонь собирателя легенд и сказок оказалась прохладной и очень гладкой. Но пальцы были сильные и Гэвин не был уверен, что в соревновании «Самое крепкое рукопожатие» он взял бы верх над приезжим. — Что бы вам там Сара ни рассказывала, здесь вы ничего интересного не найдёте. Разве что соберёте местные истории про инцест и способы перегонки навоза.       Ричард насмешливо приподнял бровь, изображая сомнение.       — А нам показалось, что это очень милый городок. Приветливые жители и...       Гэвин несдержанно фыркнул, поднимая раскрытую ладонь, будто говоря Ричарду «СТОП». Выслушивать комплименты местным было выше его сил.       — А вы неприхотливые парни, а? Вам, наверное, и у племени каннибалов понравилось гостить, если Сайлент-мать-его-сити вам так полюбился.       — Я не ослышался? Вы сравнили местных с людьми, которые питаются мясом себе подобных? — улыбка Ричарда сменилась странным, рассеянным выражением лица, будто он вдруг вспомнил что-то очень важное. Гэвин сам не знал, почему он ляпнул про каннибалов. Он вспомнил, что собирался уходить, решительно закрыл папку, подхватил с подоконника куртку и уже спокойно пояснил:       — Извините. Сравнение так себе, я знаю. Считайте, что это была неудачная шутка. Просто неделя у меня выдалась тяжёлая. Сам не знаю, о чём говорю. Добро пожаловать в Сайлент-сити.       И, попытавшись улыбнуться, он поспешил выйти, чтобы этот человек ещё о чём-нибудь его не спросил. Гэвин отчего-то точно знал, что он бы ответил на любой вопрос. Это было чувство полной беспомощности, как во сне, когда не можешь управлять собой. Ему оно совсем не нравилось, а ещё больше ему не нравилось болезненное и щекочущее ощущение в груди и носоглотке. Он давным-давно его не испытывал. Это было острое желание зарыдать от охватившей его тоски.

➽

      Ричард смотрел, как угрюмый полицейский, мало похожий на рыжеватую местную человечью породу, скрылся в дверном проёме. Брат, неслышно возникший за плечом, пристально проследил за направлением его взгляда.       — Как это у тебя получается так быстро настраивать их против себя? Разве это не ты настаивал на том, чтобы мы были… как это ты сказал тогда? Ах да. «Надо быть очаровательными». И я, например, очарователен. А ты пугаешь дичь. Смотри, как он идёт, ещё немного и побежит, — он хищно втянул носом воздух, раздувая ноздри и слегка прикрывая тёмные глаза. — Чем это так сильно пахнет? Страх, Ричи?       — Это не страх. Это боль, — задумчиво произнёс Ричард, всё ещё глядя вслед Гэвину. — Это потеря. Пахнет свежей потерей.