Та сторона
17 мая 2020 г., 13:36
16 ноября, тремя годами ранее
Ноябрь в Сайлент-Сити был месяцем оголённых чёрных ветвей, гнущихся от шквального ветра. Сбросив праздничную листву, они так зловеще скребли по стенам и оконным рамам, что казалось, будто в дом ломится большой зверь, которого голод выгнал из леса на улицы Сити. Иногда по ночам от этого звука Ханне становилось так жутко, что хотелось плотнее задёрнуть занавески, закутаться в спасительное одеяло, как в броню, и читать до тех пор, пока мать не крикнет, что пора гасить свет. А после того, как весь дом погрузится в сон, можно будет потихоньку включить фонарик, спрятанный под кроватью. Главное, не забыть заранее подоткнуть свёрнутое полотенце под дверь, чтобы никто не увидел узкую полоску света. А ещё нужно было постараться ничего не ронять и не скрипеть половицами, возвращаясь обратно к постели. Сегодня в надёжном тайнике под полом Ханну ждала книга, на которую совсем не жалко было потратить ещё одну бессонную ночь. Была и ещё одна причина, по которой ей хотелось как можно быстрее дочитать эту сотню с небольшим страниц, — на завтра была назначена очередная встреча с мистером Ридом. Она уже представляла, как протягивает ему стопку библиотечных книг, и думала, что надо непременно сделать это как можно небрежнее. Они ведь всего лишь добрые друзья. Ничего особенного. Но, может, стоит завести разговор об абстрактном экспрессионизме или французском «новом романе». Тогда беседа точно затянется надолго. Однако сегодняшние мирные планы Ханны были слегка нарушены из-за забывчивости деда. Пришлось на время оставить и одеяло, и книгу, и даже любимый фонарик. Она оделась потеплее и, спрятав в карман дедов старинный курительный набор, направилась на вынужденную вечернюю прогулку до городской ратуши. Выйдя на крыльцо, Ханна прислушалась, взявшись руками за края капюшона. Но редкие листья, яркие, как обрывки сигнальной материи, почти не шевелились. В необычайно тёплом вечернем воздухе улавливался запах дыма — горький и упоительно осенний. Что ж, по крайней мере, под дождём мокнуть ей не придётся. И будет время свободно поразмышлять на излюбленные темы, пока никто из братьев и сестёр не визжит и не рыдает над ухом, пока грубые окрики матери и её бесконечные поручения не мешают вольному течению мысли. Стрелка её внутреннего компаса как всегда, без колебаний, указывала строго на Запад. Освежённая прогулкой по безлюдной улочке, Ханна с удовольствием вспомнила, как пару лет назад в энциклопедии ей подвернулась большая иллюстрированная статья о «городах-близнецах» Миннеаполисе и Сен-Поле. Она с жадностью рассматривала чёрно-белые фотографии невероятно широких улиц, головокружительно высоких строений, длинных мостов и транспортных развязок, больше похожих на головоломку. Она представляла, как сама стоит на смотровой площадке Фошэй-Тауэр — великолепного небоскрёба в загадочном стиле «art deco» — и ощущает бешеный, живой пульс этого города. Иногда, когда ей становилось совсем грустно, она шёпотом повторяла, как мантру, это чарующее слово, «Миннеаполис», думая, что в тот день, когда она направится туда, она даже не обернётся, чтобы в последний раз взглянуть на Сити, где прошла вся её недолгая жизнь. Ханну ждал Колледж биологических наук Университета Миннесоты, а не то, что в шутку напророчил ей мистер Рид. Никаких ранних браков и кучи детишек! Она вообще не собиралась замуж… за местных фермеров. Замечтавшись, Ханна даже не заметила, как оказалась у старой ратуши. Очнувшись от приятных мыслей, в которых ей так ясно представлялись огромные пространства и высокие, наполненные светом и людьми здания, она немного поёжилась. Сейчас она стояла перед полной противоположностью всего, о чём мечталось. Это грубое, скучное, потемневшее от времени строение никогда ей не нравилось, но сегодня оно вызывало особо острое чувство безысходности. Жёсткий чёрный силуэт главного административного здания Сайлент-сити чётко вырисовывался на фоне тёмно-синего, стремительно темнеющего неба. Казалось, будто ратуша вырезана из сплошного куска угля. Но из последнего окна слева лился слабый жёлтый свет, он напомнил Ханне о том, зачем она сюда пришла. То, что дед засиделся допоздна, было очень странно: задерживаться на работе было совсем не в его обыкновении. То, что он забыл любимую трубку дома, было ещё страннее. Трудно представить, что именно могло заставить человека, беззаветно любящего своё мягкое кресло у камина, проводить одинокий вечер в обществе этажерок с пыльными бумажными папками и жёстких деревянных стульев. Может, произошло что-то необычное? Хотя что вообще могло случиться в их никчёмном городишке? Наверное, какой-то фермер сбил на своём фургоне оленя в черте города. Или кто-то ради шутки надел тыкву на голову статуе охотника, которая стояла на главной площади. Местные события, хорошие или плохие, всегда были схожи в одном: они были однообразны и незначительны. Чем быстрее она разделается со своим простым поручением, тем быстрее окажется дома. Чтобы подбодрить себя, Ханна представила, как вскоре нырнёт с головой под одеяло в обнимку с книгой. Если бежать обратно, не останавливаясь, она доберётся до своей комнаты минут за пятнадцать. Улыбнувшись, она стремглав взлетела по стёршимся ступеням. Обычно, чтобы отворить тяжёлую дверь, Ханне приходилось упираться правой рукой в деревянную стену и изо всех сил тянуть зеленоватую медную ручку на себя. Но сегодня дверь подалась легче — створка повернулась на петлях медленно и бесшумно. Должно быть, кто-то наконец догадался как следует смазать старые петли. Прежде чем войти, Ханна заглянула внутрь и, прищурившись, осмотрелась. Совсем не хотелось наткнуться на суровую дедулину помощницу — мисс Гримли. Внутри царил душноватый полумрак, из-за которого шкафы, скамьи и перегородки неясно чернели по своим углам и иногда что-то тихо поскрипывало то тут, то там. Приёмное помещение освещалось лишь тусклыми настенными светильниками: тратить зря электричество было не принято. Через несколько секунд глаза привыкли к слабой освещённости, и Ханна, убедившись, что в ратуше уже нет посторонних, вошла, прикрыв за собой дверь. Она лёгким шагом направилась по узкому старинному коридору к кабинету деда, по детской привычке прикасаясь к выступам на стенных панелях. От начала коридора до дедова кабинета их должно было быть ровно девять. Потрогав девятую плашку она тихо вздохнула, от души надеясь, что дед действительно очень занят и не будет её задерживать. Дважды громко стукнув по дверному косяку, она предупредила о своём приходе и только после этого вошла. — Мама просила передать… — начала было Ханна, торопливо сунув руку в карман куртки, но дед поднял на неё глаза. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Он означал, что патриарх семейства чем-то очень недоволен. Дед опустил голову и продолжил листать какие-то бумаги, очевидно, для того, чтобы сделать ожидание предстоящего разговора ещё тревожнее. Свет настольной лампы освещал его неприветливое лицо с глубокими морщинами, прорезавшими кожу от носа до уголков рта. Ханна, не зная, чем себя занять, прошла по кабинету, отмечая знакомые, неизменные детали — старинное бюро, растянутую на стене медвежью шкуру, рядом с ней — мушкет с серебряными накладками, семейная реликвия. На краю письменного стола лежала библия в дорогом кожаном переплёте. Золотые буквы наполовину стёрлись, заставляя смотрящего на них мысленно достраивать недостающие детали. — Сядь, — хрипло каркнул, не глядя в её сторону, дед. Колени Ханны послушно согнулись ещё до того, как она успела подумать, что уже не ребёнок, на которого надо кричать. Ей до смерти хотелось взбунтоваться. Сказать что-то дерзкое, но умное и выйти с поднятой головой. Но она вспомнила, что возвращаться ей придётся в родительский дом, где мать устроит ей за такое поведение месяц террора. И Ханна скромно опустила голову, садясь на стул и мысленно повторяя про себя свою мантру: «Миннеаполис, Миннеаполис, Миннеаполис...». — Ничего не хочешь мне рассказать? Ханна послушно вздёрнула подбородок, потому что, когда к тебе обращаются, не стоит смотреть в пол. Дед буравил её тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей. В этом взгляде не было вопроса, не было интереса и не было тепла. В нём было только требование. — Что рассказать? — спросила она, похолодев. Нет. Мать не могла найти её тайник. Её маленькая и бесценная коробка, лежащая в полости балки на чердаке, была спрятана надёжнее, чем испанские галеоны на дне Атлантики. Там она хранила накопленные за лето пятьдесят долларов, карту автомобильных дорог штата и её собственное фото, которое сделал однажды мистер Рид. Нет, дело точно было не в этом. Значит, какая-то мелочь. Совершеннейшая ерунда… Ханна начала лихорадочно перебирать в голове события сегодняшнего дня. Книги она, как и всегда, спрятала в нишу под половицей. Она вспомнила, как утром чтение захватило её с головой, а потом нужно было сходить забрать заказ из мясной лавки, и она убрала книгу. Она же убрала тогда книгу? Дед постучал костяшками по столу с паузой в несколько секунд. Раз, два. Три. Страшно громко. Ханна нервно сжала вспотевшие ладони. — В нашем. Городе. Нет. Места. Для. Потаскух, — мрачно изрёк дед, сопровождая каждое слово ударом костяшек по столу. — Что?! — Ханна вскочила, хватаясь за край стола. — Немедленно сядь! Что из сказанного про потаскух тебе неясно? — к концу этой фразы старик начал срываться на крик. Он несколько раз глубоко вдохнул, успокаивая себя, и, сдерживая гнев, продолжил. — «Девка Уотерс спуталась с проходимцем с Большой Земли!» Вот что я слышу про тебя. Наша фамилия у всех на языке, и в кои-то веки мне не нравится, как это звучит. Ханна онемела, а дед продолжил так, будто в кабинете кроме неё была толпа людей. Он взмахивал рукой и смотрел куда-то поверх её головы, в темноту по углам, и это пугало её ещё больше. — Я знаю, этим крысам только дай волю. «Мурлок совсем потерял стыд! Мурлоку пора на покой!». Мурлок то, Мурлок это. Они всю жизнь под меня копают, но меня так просто не возьмёшь! Пусть хоть на дерьмо изойдут от злобы, пока помнят, кто здесь главный. — Он нервно отодвинул бумаги в сторону. — Но никогда, никогда раньше ни один вшивый Коулман или Торн не позволял себе смеяться надо мной. Никогда, слышишь ты или нет?! — Дед хлопнул рукой по столу с такой силой, что в шкафу задрожали стёкла. — Ты спуталась, и с кем! С чужаком, безбожником! Думаешь, ты особенная? А сколько у него таких дур, как ты, на Большой земле, знаешь?! Да он просто решил попользоваться глупой девкой, которая сама на нём виснет, вот и всё. Что он тебе говорил? Ну! На глаза Ханны навернулись слёзы. Слёзы злости, унижения, но больше всего — обиды. Какой смысл было сейчас оправдываться? Скажи она, что мистер Рид ни разу к ней даже не прикоснулся, дед ни за что не поверит. Ей не поверит. А этим сволочам Торнам поверил... — Я сорок лет служу Сити. И не дам одной подросшей шлюхе поставить крест на работе всей моей жизни... — Да на какой работе?! — выкрикнула Ханна. Она хлопнула ладонью по столу, бессознательно копируя манеру деда. — Перекладывать бумаги из стопки в стопку?! Сравнивать поголовье скота в тысяча девятьсот первом и тысяча девятьсот пятом? Запрещать всё, до чего твои руки дотянутся, и вести эту дурацкую войну кланов? Да вы же все одинаковые! Долбаные Торны, долбаные Коулманы и… долбаные Уотерсы! — Что ты сейчас сказала? Повтори… — Долбаные Уотерсы, — уже не так уверенно повторила Ханна, вглядываясь в лицо деда, которое стало серым. — Сядь, — сказал он внезапно осипшим голосом. Видя, что Ханна продолжает стоять, он так же бесцветно, автоматически пригрозил: — Сядь, не то, Богом клянусь, получишь кнута. Она села, желая только одного, чтобы это всё оказалось страшным-престрашным сном. Дед неверным отрывистым шагом прошёл к двери. Ханна слишком поздно сообразила, что именно он собрался делать. Она поспешно обернулась, когда тяжёлая дверь кабинета захлопнулась. Уже из-за двери дед пробурчал: — Посидишь тут и подумаешь о своём поведении. А дальше посмотрим, что с тобой делать, но не мечтай, что тебе это с рук сойдет... Его грузные шаги вскоре затихли в коридоре, и Ханна осталась совсем одна. Некоторое время она сидела немного оглушённая. Она думала, что заплачет, но плакать почему-то совсем не хотелось. Через некоторое время, когда оцепенение прошло, она почувствовала, как в бок ей больно упирается край деревянной коробки с дедовской трубкой и кисетом. Она вытащила коробку из кармана. Посмотрела на неё и с необычайной лёгкостью, не испытывая никакого священного ужаса от собственного богохульства, швырнула эту драгоценность в стену. — Нечего терять, — сказала она и повторила то, что вырвалось у неё совершенно случайно несколько минут назад: — Долбаные Уотерсы. И долбаный Сайлент-сити. Ханна легко вздохнула и посмотрела в чёрный проём окна. Ждать возвращения деда ей не хотелось. Но как быть дальше? Нужно посоветоваться с мистером Ридом, он-то точно знает, что делать. И нотации читать не станет. Сам ведь говорил: «Ханна, ты всегда можешь рассчитывать на меня». Ханна подошла к окну, чтобы открыть раму и выбраться на улицу. Но на месте длинных металлических ручек она увидела лишь круглые отверстия в раме. Дед, опасаясь сквозняков, вечно прятал эти чёртовы ручки с наступлением осени. Интересно, куда же он их мог положить? Она обошла большой стол и по-хозяйски плюхнулась в дедово кресло. Невольно Ханна засмеялась, подумав, что этот трон гораздо приятнее, чем неудобный стул для посетителей. А ведь никто и никогда не позволял себе садиться в кресло мэра Мурлока. А вот она села. Чувствуя прилив бодрости, она потянула пальцами за металлическое колечко на фасаде ящика, выдвигая верхнюю полку. Внутри оказалась только пробка от бурбона и незаточенный карандаш. Ханна фыркнула. Следующий ящик не поддавался. Он не был заперт, но что-то заедало. Ханна сползла со стула и встала перед ним на колени. Она дёргала за ручку, двигая её вверх-вниз. Очень медленно старый ящик начал поддаваться. Ханна на мгновение остановилась, чтобы перевести дух и вдруг ей показалось, что в холле хлопнула дверь. Она отпустила ручку ящика, поднялась и подбежала к двери. Приложив ухо к резной филёнке, Ханна прислушалась. В коридоре послышались хорошо различимые шаги. Шарк, шарк, шарк — чьи-то ноги словно бы подволакивали по полу. Неужели дед уже вернулся? Наверное, хочет посмотреть на то, как она рыдает и просит прощения. Ханна вдруг подумала, что можно было бы признать какую угодно вину, поплакать и пообещать забыть обо всём и быть тише травы. Дед, конечно, поверит. А она просто будет ждать своего дня рождения. — Миннеаполис, Миннеаполис, Миннеаполис… — прошептала она, отступая от двери и слушая, как ключ медленно поворачивается в замочной скважине. Ханна наклонила голову и замерла, рассматривая пересекающиеся ромбы в плетении ковра под ногами, готовая услышать каркающий голос деда. Но дверь открылась, а дед молчал, и в конце концов она не выдержала. Ханна подняла глаза, вздрогнула и тут же недоумённо нахмурилась на вошедшего.➽
Старые шторы с затейливым узором из листьев падуба были очень плотными. Они всегда надёжно оберегали утренний сон Гэвина от ранних летних рассветов или долгих красно-жёлтых закатов. Он привык плотно задёргивать их, чтобы отгородиться от вида запущенного, взрыхлённого кротами газона и старого узловатого вяза, кривого, как реквизит из фильма ужасов. Но сегодня сквозь оставленную узкую щель между двумя портьерами бил нестерпимо горячий солнечный луч. Гэвин, потревоженный необычайно ярким для конца октября солнцем, ещё какое-то время лежал, закрыв глаза, оставаясь где-то на грани между окончательным пробуждением и попыткой снова заснуть. Но солнце просвечивало сквозь кожу век назойливо красным и, сдавшись, Гэвин подслеповато и осуждающе прищурился на окно, а потом на свои ноги. Так и есть: он снова заснул прямо в одежде. Приподнявшись на локтях, Гэвин зевнул и осмотрел свои жалкие владения, в которых вчера бушевал настоящий шторм. Резкая, прожекторно яркая полоса света ослепительно бликовала на поверхности влажного пола под окном, который так и не успел высохнуть за ночь. Сигнально-жёлтые осенние листья, принесённые ветром, валялись вперемешку с подмокшими листами покоробленной бумаги. Значит, вчерашняя буря ему всё-таки не приснилась. Как и встреча на озере. И уборка в участке. И холодное пиво в «Жирном окуне». Гэвин, вспомнив об этом, непроизвольно сглотнул слюну, почти наяву ощутив на своём языке горечь солода. Горло, неприятно саднившее накануне, теперь совсем не болело, но Гэвин слишком хорошо помнил своё вчерашнее недомогание, такое необычное для него. Он вспомнил свою непонятную тревогу, усталость и нервное напряжение, нараставшее настойчиво и громко, как барабанное соло, чтобы оборваться в один момент, за которым наступила темнота и тишина. Сейчас он не ощущал ничего. Точнее, не так. Он не ощущал ничего плохого. И, кажется, даже отлично выспался. Наверное, впервые за три года в этом доме он спал совсем без снов. Как будто принял хорошую дозу валиума и просто выключился из однообразной реальности, в которой каждый новый день приносил только разочарование. Это оказалось слишком приятно: не думать вообще ни о чём. Спать, как камень. Но, кажется, пора было возвращаться. Гэвин потёр рукой лицо, потрогал подбородок, думая о том, что пора бы побриться для разнообразия. Он спустил босые ноги с дивана и медленно встал, ощущая, как неприятно холодит его ступни стылый пол. Он поплёлся привычным маршрутом на кухню, пытаясь вспомнить ещё какие-то детали минувшего вечера. Гэвин помнил, что был... будто не в себе. И эти странные мысли: про́клятый Джек, блуждающие огни, та сторона, призраки... Рассеянный взгляд Гэвина привычно мазнул по стене, где висели дурацкие настенные часы в виде белой совы, распластавшей пластмассовые крылья в стороны. Но он тут же замер, заметив, что у стола весьма вальяжно сидит тот, кому вообще не следовало находиться этим ранним утром на его кухне. — Доброе утро, Гэвин, — самым обыденным тоном произнёс Ричард, поднимая взгляд от книги, которую он, вероятно, взял из пыльных стопок, громоздившихся по углам колючкиной гостиной. — Решил не тратить время на прелюдии и устроил нам третье свидание в уютной домашней обстановке? — уточнил Гэвин. — Не в такой уж и уютной, — как обычно игнорируя прямо поставленный вопрос, ответил Ричард. Рид, забыв, зачем вообще пришёл на кухню, потянулся к почти пустой пачке сигарет, валявшейся на столе. Дешёвая пластиковая зажигалка нашлась на полке рядом с банками специй, которые Гэвин никогда даже не пробовал открывать. Кто знает, что в них было? Может, прах кремированной кошки, может, заточённый в жестяной сосуд злобный джинн, может, мёртвые жуки, а может, мышьяк. С Колючки бы сталось держать в доме такую херню вместо паприки. Гэвин прикурил и привалился к косяку, разглядывая собственную кухню. Никаких изменений, за исключением внезапного гостя, в ней не наблюдалось. — Что насчёт совместного завтрака? — спросил он, пытаясь вспомнить, как ведут себя гостеприимные хозяева. — Горячий кофе? Романтическая яичница? Жаркие, как Коста-Рика, тосты? Или вафли с шоколадом, сладкие как... Ричард отрицательно покачал головой: — Я понял логическую цепочку. Звучит заманчиво, но, боюсь, наши вкусы в еде могут не совпадать. И я не люблю завтраки. Пожав плечами, Гэвин подошёл к шкафу. Он не слишком огорчился из-за отказа. Наверняка его кулинарные таланты вызвали бы у Ричарда как минимум недоумение. Хлопнув дверцей, Гэвин достал ковшик, который он использовал для варки кофе, и со стуком опустил его на плиту. Ричард с громким шелестом перевернул страницу, вернувшись к своему чтению. Видимо, его вообще ничего не смущало в этой ситуации. У Гэвина мелькнула мысль о том, что, наверное, не стоит задавать лишних вопросов. Ему даже нравилось, что Ричард был здесь как дома. Нравилось, что он вёл себя, как наглый кот, который зашёл в гости из любопытства, но решил задержаться подольше. Только что молока не просил. Но всё же Гэвину чертовски хотелось узнать, чем же Ричард всю ночь занимался в его доме. Сидел у изголовья и крал его сны? Обыскивал чердак в поисках сокровищ? Призывал сатану? «Очень на тебя похоже», — невольно подумал Гэвин, сам не понимая, отчего ему вообще пришло в голову, что этот странный приезжий любит заниматься бредовыми оккультными ритуалами. Всыпав на глаз кофе и бахнув воды из-под крана, он повернулся к Ричарду, вернее, к его затылку. — Знаешь, у меня тут вопрос созрел. Насущный. Ричард, не поворачивая головы, вполне охотно откликнулся: — Догадываюсь, о чём ты. — Да неужели? — Конечно. Это же о́чевидно, — Ричард перевернул ещё одну страницу, провёл пальцем по месту сгиба, раздвигая листы, и обернулся. — Если тебя терзает вопрос, почему ты по утрам пьёшь самый паршивый кофе во всём штате и как этого избежать впредь, то вот тебе мой ответ. Просто не кури одновременно с приготовлением пищи. Пепел точно не улучшает органолептические показатели напитка. И перестань пользоваться ковшом. Джезву изобрели в шестнадцатом веке и успешно применяют это приспособление по сей день. — А ты смешной, — без улыбки сказал Гэвин, глядя в очень бледное, но совсем не усталое лицо Ричарда. В нём было что-то настораживающее и, снова непроизвольно потрогав свой подбородок, поросший колючей щетиной, Гэвин понял. Ричард был свеж, гладко выбрит и аккуратно причёсан. «Всё-таки прилег поспать где-то в доме? На человека, отстоявшего вигилию, ты что-то не похож. И на вора тоже. Кто ты такой?». Он не смог отказать себе в удовольствии рассмотреть Ричарда получше. Благо тот никак не реагировал на такое любопытство. Ричард сидел, закинув ногу на ногу и изящно уложив локоть на стол. В его фигуре было что-то строго геометричное, выверенное, очень правильное. Углы его коленей, наклон головы, строгая линия идеальной прически, ровная ладонь, придерживающая прямоугольник книги. Он даже кухне придавал какой-то совершенно особенный вид. И рисунок трещин на полированном столе казался рядом с ним уместным и наполненным каким-то загадочным смыслом. Это уже были не просто трещины на полироли, но фрактальный узор. Все несовершенства окружения начинали вписываться в единую, гармоничную картину, центром которой был Ричард. Даже пластмассовая часовая сова с круглым и безумным взглядом не выглядела убогим антиквариатом. В ней тоже появился тайный смысл, и теперь кухня Гэвина скорее подходила под определение «элегантно-небрежная старина», а не «запущенная халупа». «Делаешь всё вокруг себя лучше?» — Ричард едва заметно приподнял бровь, будто эту мысль Гэвин произнёс вслух. И, наверное, в этом не было ничего удивительного, потому что пялился Рид довольно беззастенчиво и совсем не скрывал, что ему слишком нравилось то, что он видел. Нравилось то, что Ричард впервые при нём снял свою автомобильную кожаную куртку и одежды на нём стало немного меньше. Нравилось думать о том, что он прикасался к вещам в доме. И то, как Ричард разговаривал, Гэвину тоже нравилось. Но гостя всё ещё сложно было назвать открытым. Во всех смыслах. Даже его тонкий и, конечно, очень дорогой, свитер с высоким горлом, плотно охватывающим шею, выглядел как часть шпионской экипировки. — Я понимаю, что ты совсем не о кофе хотел спросить, — напомнил Ричард и улыбнулся странной, совершенно невесёлой улыбкой. — Ты хочешь узнать, почему я злоупотребляю твоим гостеприимством, но природная вежливость мешает? — Э-э-э... Да. Я невъебенно вежливый сукин сын… — подтвердил Гэвин. — И это не единственное твоё достоинство, — гость произнёс это таким тоном, что списать реплику на шутку при всём желании не получилось бы. Пока Гэвин раздумывал над этим неожиданным комплиментом, Ричард добавил: — Хотелось бы узнать побольше… о твоём внутреннем мире. Если, конечно, тебя не шокируют мои манеры. Я за них извиняюсь. Но мы с Коннором немного отвыкли от… социальных условностей. Заявление было весьма неожиданным, но это определённо бодрило. Утро Гэвина Рида с каждой новой фразой становилось всё более выдающимся. А если уж Ричард сам заявил, что никуда уходить не собирается, то странное и волнительное утро обещало превратиться в не менее странный день. И Гэвин не был бы Гэвином, если бы не решился узнать, насколько же глубока кроличья нора. Он уже собирался уточнить, каким именно образом Ричард будет проводить исследования его восхитительного внутреннего мира, но за спиной угрожающе зашипел кофе. Гэвин быстро развернулся и, бросив недокуренную сигарету в раковину, поспешно приподнял ковшик, не давая тёмной пене перекатиться через край. Переставив ковш на холодную конфорку, Рид вопросительно обернулся через плечо. — Если ты настаиваешь, — ответил Ричард на его взгляд. — Социальные условности, Ричи, — усмехнувшись, сказал Гэвин, доставая из верхнего ящика белые кружки — единственные предметы, которые остались от Колючки на всём первом этаже. — Мне, знаешь ли, будет социально неловко завтракать в одиночку. И, как видишь, я постарался сварить кофе без сигаретного пепла. Но в сервировке я всё равно не силён. Аккуратно наклонив ковш, Гэвин разлил напиток, наблюдая, как чёрная жидкость заполняет белую внутренность чашек. На одной из кружек Колючки, рядом с перевернутым крестом, была напечатана фраза: «Кури мет и славь Сатану». Вторая надпись скромно гласила: «Слёзы моих заказчиков». Ту, что была про слёзы, Гэвин взял себе — она была его любимой, слишком колючкиной, чтобы отдавать кому-то ещё. Вторую он молча поставил перед гостем, не зная, что ещё сказать. Но Ричард, как обычно, избавил его от необходимости мучительно раздумывать над тем, как поддержать разговор. — Какая у тебя интересная посуда. — Ричард осторожно дотронулся до горячей кружки, будто опасаясь обжечь пальцы. — Забавная. Но совсем не сочетается с этим домом. Даже диссонирует. — М-м-м? В каком это смысле? — пытаясь отыскать упаковку консервированных сливок, спросил Гэвин. — Думаю, тут и не такое найдётся. На чердаке просто срач и залежи доисторического хлама, а в подвале я даже не проверял... — Ты очень беспечно относишься к месту, в котором жили несколько поколений людей, очень серьёзно воспринимавших сверхъестественное. Если бы призраки существовали, Гэвин, они были бы тобой недовольны. — Да тут все к этому серьёзно относятся. Думаю, девять из десяти сайлентцев тебе уже напели про «озёрное зло». А я десятый и заявляю, что никакого озёрного зла нет, зато мудил тут полно. — Гэвин отпил первый глоток кофе и уселся на стул, подвернув одну ногу под себя. — Именно поэтому ты и не видишь диссонанса, — терпеливо сказал Ричард, обводя взглядом помещение, — хотя здесь чувствуется особая энергетика. Она такая же явная, как пар над твоей чашкой. Разговоры об энергетике всегда заставляли Гэвина сомневаться в разумности говорящего. Или в чистоте его намерений. Нью-эйдж, кундалини, третий глаз, внетелесные путешествия и прочее шарлатанство вызывали в нём подобие острой аллергической реакции. Это были практики либо для дураков, либо для жуликов. А дураком Ричард точно не был. — Я, что, пустил в дом экстрасенса? Будешь гадать на кофейной гуще, а потом мы начнём изгнание бесов? Ричард наконец закрыл книгу, явно не намеренный больше наслаждаться чтением. Гэвин не удержался и посмотрел на обложку. Он ожидал, что Ричард выбрал из горы книг что-то действительно увлекательное и заумное, себе под стать. Но это был всего лишь Вашингтон Ирвинг с его романтическими повестями. Наклонив голову немного набок, Ричард произнёс с расстановкой, будто бы объясняя маленькому ребёнку, как отличить доброго мороженщика от плохого дяди: — Экстрасенс — очень глупое и неточное определение. Ты же не думаешь, что любой, у кого обоняние или слух развиты лучше, чем у других, — экстрасенс? В таком случае, лучшие экстрасенсы — это летучие мыши или акулы со стервятниками, которые на приличном расстоянии чуют запах крови и разложения. Нет, Гэвин, я не из тех, кто пытается воевать с невидимыми сущностями методом поджигания свечей с шалфеем. Я просто наблюдателен и довольно неплохо знаю обычаи. Например, я заметил, что в нескольких местах обои светлее. Я присмотрелся к форме светлых пятен и уверен, что там долго висели распятия. Гэвин вспомнил, что и правда видел на чердаке целую коробку с крестами из тёмного дерева, но никогда не придавал этому значения. — Кроме того, — продолжил Ричард, — готов побиться об заклад, что если ты проверишь дверные косяки, то найдёшь на них следы от ножей, а может и сами лезвия. Раньше их вгоняли туда от нежелательных гостей, и я говорю не о гостях из плоти и крови. Кто-то из местных, вероятно, поступает так и по сей день. На юге больше распространены пороги из соли, реже это границы, очерченные специально подготовленным мелом. На берегах Миссисипи считается, что нечисть не сможет преодолеть такие барьеры. Гэвин отставил кружку, на мгновение задумавшись. Определённо это дерьмо звучало знакомо. Зарубки на косяках. Меловые метки. Но так уж вышло, что у него не было времени и желания задумываться о религиозных заскоках населения Сити. Конечно, он знал, что жизнь любого в этом городе неотделима от церкви и суеверий, но никогда не придавал этому факту большого значения. Пока люди не приносят в жертву овец, вспарывая им животы на церковной кафедре, пока не жгут грешников на вязанках сухого хвороста — всё в пределах нормы. — А на потолке над лестницей у тебя волчий крюк — вольфсангель, — самым обыденным тоном закончил Ричард и подпёр подбородок ладонью, так и не притронувшись больше к своей сатанинской кружке с кофе. — Это не моё. Мне подбросили, — немедленно ответил Рид, и Ричард снова улыбнулся, но на этот раз это действительно выглядело как улыбка. В его серых глазах будто заиграли искорки. — Ты правда не замечал ничего странного? Гэвин мотнул головой: — Нет. Дом как дом. Скрипучая развалюха с кучей чужого хлама. Гаражные распродажи тут не особо в моде, так что я не интересовался, чем жили прошлые хозяева, и не разбирал их вещи. Покажешь, где ты увидел эту херню? Ричард поднялся с места. Рид, прихватив свою кружку, прошёл в холл вслед за наблюдательным гостем. Под лестницей было темновато, но когда Гэвин запрокинул голову, то действительно увидел весьма отчётливый зигзаг, похожий на перечёркнутую молнию. — И зачем оно тут? — Гэвин был готов поклясться, что раньше никогда не замечал этого знака. А может принимал его за случайно сделанный заруб на дереве. Насмотревшись, он уточнил: — Выглядит как-то по-нацистски. А название совсем как у болячки. Как ты его назвал? Волчье что-то там? Какая-то чертовски стрёмная хреновина. — Вольфсангель, — поправил Ричард, разглядывая символ. — Думаю, те, кто вырезал его тут, никогда и не слышали про Гитлера. Дом выглядит очень старым, как и это дерево. А сам символ и того старше. Это ещё один барьер. Он не пускает в дом злых духов. — Хм, почему тогда не над входом? — задал резонный вопрос Гэвин. — Потому что духи всё равно найдут путь в дом. Всегда есть проход, Гэвин. Или узкая щель. Или небольшой зазор в защите. А иногда кто-то очень глупый или, наоборот, слишком умный и мстительный, их впускает. — Ричард опустил голову и, глядя на Гэвина, пояснил: — Поэтому он вырезан на лестнице, ведущей на второй этаж. На первом этаже живут слуги. Значит, у хозяев будет время подготовиться. — Достать арбалеты, колья, чеснок и святую воду? — Не совсем так. Убить детей, до того как до них доберутся, чтобы уберечь невинные души. И успеть прочитать отходную молитву. — Это ведь шутка была, да? — безнадёжным тоном спросил Гэвин, и на мгновение он почти увидел корчащиеся на полу фигуры и руку со страшными вспухшими венами, которая схватилась за лестничную балясину. Ему стало немного не по себе. В этом доме и так хреново спалось, а теперь, спасибо Ричарду, Гэвин и вовсе захотел разбить палатку во дворе, подальше от всей этой дьявольщины. Гэвин вздохнул, думая о том, что предпочёл бы сейчас оказаться где-нибудь, где на него не давил бы этот старый дом, видевший чёрт знает какие истории. Подальше от этой пыльной недоброй рухляди с метками, оставшимися от тех, кто давно умер. Ричард уставился на него, будто оценивая реакцию и, внезапно решив сменить тему, сообщил: — Сегодня мы с Коннором собирались прогуляться по округе. Местные достопримечательности мы уже осмотрели, но, я слышал, в здешнем лесу встречаются роскошные ведьмины кольца. Правда, что они здесь разрастаются до гигантских размеров? Самое большое, что я лично видел в лесах восточного побережья, было около тридцати футов в диаметре. — Да, тут здоровенные ведьмины круги, — без особого энтузиазма подтвердил Гэвин. — Потрясающее зрелище, если ты, конечно, фанатеешь от грибниц. Приезжие ещё ходят к «Дереву Духов». Очень увлекательно. Здоровенная кривая елда посреди леса. В сумерках такое увидишь — умом тронешься, — саркастически закончил он. — Прекрасная рекомендация. Только вот на картах они не отмечены, — сказал Ричард. — Не подскажешь, где нам найти провожатого?➽
Занавеска в окне Коулмана резко задёрнулась, когда Гэвин посмотрел в сторону соседского дома. «Следишь, старый сыч?», — мысленно ухмыльнулся Рид, которому эта раздражающая сайлентская привычка не смогла сегодня испортить настроение. Он знал наверняка, что вскоре Зэкери Коулман разнесёт по всему Сити пикантную новость о том, что у Рида ночевал какой-то приезжий. Гэвину ничего не стоило сделать вид, что он не заметил этой грубой слежки. Но он не смог отказать себе в удовольствии немного позлить надоедливого старика. Чтобы Зэкери, обладавший весьма скудным воображением, зря не напрягался, придумывая горячую сплетню, Гэвин, взявшись за доски соседского забора, перегнулся через него и крикнул как можно громче: — Мы всю ночь играли в карты, курили шмаль и поминали имя Бога всуе! Слышишь меня, Зэкери? В ответ на недоумённо-насмешливый взгляд Ричарда, Гэвин пояснил: — Он меня на самом деле любит. В глубине своей мелкой лицемерной душонки. Просто признаваться не хочет. — И он снова крикнул в сторону дома Коулмана: — Я тебя тоже люблю, старый ты пердун! Но не смей таскать свои сраные тыквы на мой газон, пока меня нет! С чувством выполненного долга Гэвин отошёл от ограды Коулмана. Что ж, теперь история о «дружбе» приблудного Рида и странноватого приезжего наверняка будет роскошным поводом для обсуждения среди жителей Сити на весь следующий месяц. Торн, который, наверное, уже пришёл в себя и занялся сочинением очередной тупой шутки, без сомнения, будет распускать слухи о том, что Рид снюхался с федералами. Хотя эта сплетня, в отличие от других леденящих кровь историй, могла быть на руку Гэвину. Может, этот лживый поганец будет немного посговорчивее, почуяв опасность федерального расследования? В любом случае Гэвин точно не стал бы развенчивать миф о том, что Ричард агент ФБР. — Ты, кажется, забыл запереть свою дверь. — Ричард, оказавшийся гораздо наблюдательнее всех сайлентских копов вместе взятых, посмотрел в сторону колючкиного дома. Он вышел на улицу первым и не мог видеть, запирал ли Рид дверь. Значит, он чутко прислушивался к тому, не звякнут ли ключи и не щёлкнет ли язычок замка. Гэвин хмыкнул: — Одно из преимуществ жизни в насквозь религиозной общине посреди леса: возможность не думать о кражах. Экономишь на сигнализации. И даже ключ под коврик прятать не нужно. «Не укради» — слышал про такую заповедь? — Слышал, — кивнул Ричард. — А ещё я слышал про «не убий». С этим в местной общине уже сложнее? — Ладно. Я понял, умник: тебя не наебёшь, — без раздражения ответил Гэвин, сунув руки в карманы куртки и ссутулившись. Но, пройдя шагов десять, он пнул носком ботинка камешек и уже безо всякого внутреннего сопротивления очень искренне пояснил: — Мне на самом деле просто похер, что будет с этим домом. Знаешь, иногда я мечтаю подойти к калитке и увидеть, как он горит. Я бы тогда просто сел на газон и стал медитировать на огонь, клянусь тебе. Пожарная служба в Сити не слишком-то расторопная: думаю, за пару часов от моего дворца остались бы только фундамент и труба. И у меня бы больше не было бы причин и возможностей жить здесь. Но вот проблема: каждый вечер я возвращаюсь обратно, а дом стоит на своём месте, и ни одна местная сволочь не пользуется возможностью пробраться внутрь. Может, это из-за тех старых оберегов? — Тебе ничто не мешает самому бросить спичку, — коротко ответил Ричард, и Гэвин понял, что он говорит вполне серьёзно. В согласном молчании они дошли до Олд-Стрит, и Гэвин пожалел, что Сити так мал. Эта утренняя прогулка с Ричардом была бы идеальной, если бы впереди не маячила встреча с неприятным, как изжога, Коннором. Надеяться на то, что братец Ричарда вчерашним вечером налакался до скотского состояния с местными работягами и теперь болеет от похмелья, не приходилось. Такие, как он, не нажираются до беспамятства. Скорее всего, Коннор и слова-то такого не знал — «похмелье». Наверняка его максимум — это бокал дорогого европейского вина с грассирующей «R» в названии, а на закуску отлично пойдёт туповатый собеседник, которого Коннор обгложет до костей. Однако Гэвин не мог не признать, что даже такая сомнительная компания была неплохой альтернативой сидению в доме, который больше похож на могилу, или посещению участка, где сослуживцы снова стали бы доводить его до бешенства. Лучше уж этот умный и злой на язык паршивец, чем два копа-идиота с чувством юмора пятилетних детей. Располагал к неспешной прогулке и этот не по-осеннему ясный день, яркий до рези в глазах. После целого месяца невнятных серых будней, затяжных дождей и недавней бури было даже странно вспомнить, что небо может быть настолько голубым. Несмотря на резковатый осенний холодок, напоминающий о первых заморозках, солнце мягко ласкало кожу, так, что хотелось зажмуриться и постоять какое-то время, подняв лицо вверх, не думая ни о чём. — А что твой брат? — осторожно спросил Гэвин, когда они с Ричардом прошли главную площадь. — Заскочим за его высочеством к Мередит, пока они друг друга не сожрали? Ричард неопределённо повёл плечом и отрицательно покачал головой. — Не беспокойся о нём. Он сам нас найдет. Рид изумлённо вскинул брови вверх. — У вас что, особый близнецовый канал связи? Типа обмен мыслями на расстоянии? Точки и тире или... — Ричард посмотрел на Рида искоса, мельком, но взгляд стал таким колючим, что Гэвин предпочёл тут же смягчить неудачную шутку: — Чёрт, Ричард, да не смотри ты волком. Я тут три года деградирую. Можно простить мне пару тупых шуток? Хотя, если бы вы и вправду слышали мысли друг друга, это было бы не очень весело. — Почему? — с интересом спросил Ричард. — Ну… Потому что твой Коннор — заноза в жопе? Мне слабо верится, что достаёт он только чужих. Тебе наверняка тоже иногда хочется забыть его на какой-нибудь заправке, а? Ответа не последовало, но Гэвин чувствовал, что его догадки по поводу сложного нрава Коннора совсем не разозлили Ричарда. Даже наоборот. «Тебе тоже приятно найти кого-то понимающего, да?» — подумал Гэвин, очень довольный тем, что ему тоже удалось хотя бы раз попасть в болевую точку Ричарда. Реваншем тут и не пахло, но выражение лица попутчика было бесценным. Что ж, кажется, у всех родных братьев одинаковые проблемы. И даже братская любовь не отменяет осознания того факта, что твой драгоценный родственник может быть страшной заёбой. Вскоре Гэвин, лукаво поглядывающий на Ричарда, как кот на тарелку свежих сливок, заметил, что его попутчик намеренно замедляет шаг. У Рида не было никаких сомнений, в том, что этому странному приезжему тоже не нравится, что молчаливая прогулка вдвоём может оказаться слишком короткой. От этой мысли ему стало жарко. Пару раз Гэвину пришлось подавить острое желание коснуться Ричарда. Случайно задеть его рукой. Или взять за плечо. Остановить и сказать прямо: «Что насчёт одного дня без Коннора? Ты, я. Прогулка по лесу. Чёртовы грибы. Сбор кленовых листьев и унылых местных легенд. Всё, что хочешь. Но только вдвоём». Но он не делал ничего, потому что точно знал: Ричард и так прекрасно в курсе его желаний. Тут и экстрасенсом быть не надо. Так, думая каждый о своём, они не торопясь брели по улочкам на запад, туда, где на берегу озера Ричи располагалась наиболее доступная часть леса. Или, как это обычно называли местные, «Тропа». Лаврентийский лес, окружавший Сити плотным кольцом вековых деревьев, не был особо дружелюбным или приспособленным для приятных развлекательных прогулок. Приезжих любителей гулять нехожеными тропами ожидало жестокое разочарование. Старые деревья росли очень плотно, тень от их крон даже в солнечный день была такой густой, что внизу были вечные сумерки. Снег у корней не таял даже в марте, а осенью почва пропитывалась влагой, как губка, и местами встречались даже заболоченные участки. Молодой подлесок щетинился плотной живой изгородью, сквозь которую можно было пробраться только вооружившись мачете или топориком. Из-за залежей бурелома, который никто не торопился разбирать, лес кое-где и вовсе становился почти непроходимым. «Тропа», по которой можно было добраться до «Дерева Духов», начиналась на самой окраине Сайлент-сити, где уже не было жилых домов. Там, на отшибе, стояло несколько больших деревянных сараев, в которых прятались старые ржавеющие косилки, отжившие свой век грузовички и трактора, использовавшиеся в основном зимой для расчистки улиц от снега. Несмотря на то, что это была самая непарадная часть Сити, вездесущие тыквенные фонари встречались даже тут. Какие-то особо рьяные сайлентцы и здесь оставили несколько криво вырезанных Джеков, разместив их на высоких столбиках, вкопанных вдоль тропы. При свете дня эти вездесущие оскаленные рожи казались Гэвину скорее жалкими, чем потусторонними. Одного из бедных Джеков без особого энтузиазма расклёвывал чёрный долгоносый грач, решивший разнообразить свой рацион. Ричард задержался у этого столба, задрав голову вверх, будто никогда прежде не видел грачей. Вдруг, совершенно неожиданно для Гэвина, он приоткрыл рот и выдал восхитительно правдоподобный скрипучий птичий крик. Гэвин замер. Застигнутый врасплох грач, повернув голову боком, с подозрением уставился на странное двуногое существо. Ричард хрипло каркнул ещё раз. Птица возмущённо захлопала крыльями и, пригнувшись, рявкнула что-то явно нецензурное в ответ. — Мне стоит спрашивать, чем это ты сейчас занимаешься? Грач, услышав его голос, злобно покосился на Рида. Он каркнул в его сторону довольно презрительно. Гэвин показал растревоженной птице средний палец. — Если ты решил пообщаться с птичками, как мисс Белоснежка, то мог бы выбрать кого-нибудь повоспитаннее, Ричи. — У меня непреодолимая слабость к грубиянам, — подчеркнув последнее слово, заявил Ричард. — К тому же Мистер Грач гораздо осведомлённее тебя. И он утверждает, что лес сегодня закрыт для посещения. Ричард с самым серьёзным видом кивнул в сторону опушки, и Гэвину пришлось как следует постараться, чтобы разглядеть то, о чём говорил приезжий. Там действительно маячило что-то, чего он раньше никогда не видел: прямо посреди тропы была установлена какая-то нелепая загородка. Они переглянулись и двинулись навстречу неожиданному препятствию в виде наспех сколоченной ограды из высоких кольев и проволоки. К одному из колышков этого весьма уродливого забора была привинчена жестяная табличка, довольно грубо перекрашенная, с проступающим сквозь тонкий слой белой грунтовки грозным предупреждением «НЕ КУРИТЬ». Поверх этого призыва, чёрной краской была выведена новая заповедь — «НЕ ПИРИСИКАТЬ! ТРАПА ЗАКРЫТА!». — Мурлок, блядь, — процедил сквозь зубы Гэвин. — Кто это — Мурлок? — спросил Ричард, кажется, совсем не расстроенный таким поворотом дел. — И почему столько ошибок? — Табличку, наверное, делал Сэмми, он у Мурлока что-то вроде дворового пса. Интеллект, как видишь, соответствующий, — с досадой ответил Гэвин. — А сам Мурлок — глава местного совета. Считай, что мэр этого Тыква-Вилля. Но, кажется, Мурлок думает, что он тут настоящий царь горы. Невыносимо заносчивый ублюдок. — Как и вся местная порода… — задумчиво добавил Ричард, но тут же, будто смутившись от такого неизящного и уничижительного определения сайлентцев, он, словно в их оправдание, сказал: — Это черта жителей многих закрытых сообществ... — Боже. Да забей ты на этот свой социальный этикет, — попросил Гэвин, — ясно же, что закрывать тропу может только такой старый и неудовлетворённый козлина, как наш Мурлок. В этом году он запретил лодочную регату и праздник домашних пирогов. — Какое злодейство! — сочувственно откликнулся Ричард. — Ха-ха. Я вообще-то ждал, что Дороти устроит мне день вишнёвого пирога. Или день пирога из тапиоки. — Гэвин достал из кармана джинсов складной нож и, подцепив ногтем лезвие, взялся за проволоку. — Яблочный пирог тоже бы меня порадовал. Но Сити проклят, поэтому ничего, кроме грёбаных тыквенных пирогов, тут не пекут. А… Сука!!! Громко вскрикнув, Гэвин резко дёрнул рукой и выронил свой нож в высокую, нескошенную траву. С возмущённым удивлением он посмотрел на свою ладонь. На пульсирующих от боли подушечках указательного и среднего пальца проступила кровь. Кажется, он умудрился хорошенько распороть кожу о лезвийно-острый край грёбаной таблички. — Да блядский же ты Мурлок, — повторил Гэвин, отставив руку в сторону, чтобы не закапать кровью одежду. — И где мой нож? А?.. Он осмотрел заросли травы у себя под ногами и уже собирался присесть, чтобы раздвинуть суховатые колкие стебли, среди которых затерялся инструмент. Ричард его остановил, мягко, почти бережно взявшись за запястье Гэвина. Рид всё понял ещё до того, как его требовательно потянули к себе. Гэвин вскинул подбородок, почти тревожно вглядываясь в бледное лицо, будто опасаясь не увидеть того, что видел в нём вчера. Солнечный свет, до этого падавший на лицо Ричарда сбоку по касательной, осветил его под прямым углом. Светло-серая радужка с тонким жёлтым ободком вокруг дико расширенного зрачка. Приподнятые в каком-то беззащитном удивлении брови. За какую-то секунду, за самую длинную секунду в своей жизни, Гэвин успел вспомнить, как Колючка, проводивший свои эксперименты с древней фототехникой, прочёл ему длинную лекцию о фотоэмульсии из гидролизованного коллагена и галогенидов серебра. Стеклянные пластинки. Магниевые, ослепляющие вспышки. Пыльный запах чёрной бархатной шторки. Гэвин вспомнил коллекцию старинных фото странных людей со слишком светлыми глазами и почти светящимися лицами. Он вспомнил это, потому что Ричард был совсем как с тех фотографий — нереальный, сверхъестественный, будто призрак прошлого. Он вспомнил всё это. И сразу забыл. — Можно? Гэвин не понял, о чём его спросили. Но согласно кивнул. Горячий язык Ричарда влажно прошёлся по пальцам Гэвина. Он облизнул потёк тёплой крови, прочертившей яркую линию на ладони. Его губы, прижавшиеся в полупоцелуе к основанию кисти, на ощупь были такими же мягкими, как на вид. А вот зубы оказались опасно-острыми. Гэвин дёрнулся, когда случайно или нарочно Ричард прихватил его за указательный палец. «Больно же, Рич». Рука на запястье сжалась сильнее, и Гэвин не был уверен, что ему удалось бы легко вырваться, если бы он захотел. Но он не хотел. И не вырывался. Где-то за спиной знакомо и скрипуче каркнул грач. Ричард замер, ослабляя хватку. Немного отклонился назад. Будто отпуская. И отступая. Гэвин со скрипом сжал в кулаке полы кожаной куртки Ричарда. Обхватил шею, закованную в ошейник высокого воротника. И не отпустил.➽
«Он знает, что бывает с глупыми мальчиками, которые идут прогуляться в лес в компании двух голодных волков?». Ричард мрачно промолчал, недвусмысленно демонстрируя полное нежелание поддерживать этот диалог. — Доброе утро, детектив, — сказал Коннор вслух, улыбаясь Гэвину одними губами. — Что это у тебя с рукой? Поранился? Он сделал несколько шагов вперёд. Палые листья и трава громко зашуршали под его ногами. Рид мог бы поклясться, что до того, как Коннор открыл рот, обнаружив своё присутствие, он был совершенно бесшумен. Как тень птицы, пролетающей над землёй. Подкрался к ним незаметно, как кот, и рожу состроил совершенно пакостную. «А иди-ка ты на мурлоковский хер, вуайерист сраный!», — от души пожелал он Коннору. Никакой неловкости Гэвин перед ним не испытывал. Только злость на то, что его так жестоко обломали. — Ерунда, — подчёркнуто беспечно заверил он Коннора. — Врачи сказали, что в спорт высоких достижений мне дорога закрыта, но жить буду. — Ещё бы. Главное — правильное и своевременное оказание первой помощи раненым. Да, Ричи? «Может, не будем тратить время на охоту, если тебе настолько невтерпёж? Такая горячая закуска только усиливает аппетит. Устроим пикник на природе?» Ричард снова упрямо промолчал, с каменным лицом подавая Гэвину свой безупречно белый носовой платок. Коннор с утомлённым видом небрежно закинул за спину хвост свесившегося почти до земли красного шарфа и недовольно поморщился, глядя на безоблачное небо. Это яркое и ласковое утро явно было не в его вкусе. К тому же элегантное серое пальто Коннора очевидно было слишком тёплым для такой погоды. Гэвину на какое-то мгновение даже показалось, что на свету оно будто выцвело или покрылось серебрящейся паутиной. Да и в остальном Коннор выглядел совсем не так, как вчера. В его движениях пропала грациозная плавность, всё, что он говорил или делал выдавало его дурное настроение. — Если бы я знал, что здесь будет солнечно, как в пустыне Сонора, то выбрал бы другой маршрут, — раздражённо заметил Коннор. — Так вы сюда за незабываемо унылыми дождями и слабой дневной освещённостью приехали? — Гэвин, в третий раз пытавшийся забинтовать платком искалеченные пальцы, глянул на Коннора недобро, исподлобья. — Помнится, раньше речь шла об уникальных местных байках и легендах озера Рич. — Местные байки не лучше и не хуже тех, что нам расскажут в любом другом захолустье, — цинично пояснил Коннор. — Мотив всегда один. А мелодия меняется в лучшую или худшую сторону в зависимости от мастерства исполнителя. Но почти всегда в истории есть герой — любимец богов или просто дерзкий плут, который на своём Пути будет бороться с тёмным злом и… — Обязательно победит, — закончил за него Гэвин. — И получит в награду всё, что пожелает. — Если он не будет бесить богов, — поучительно дополнил Коннор. — Герой может быть дерзким. Но не слишком. А это ещё что такое? — Он с непередаваемым выражением уставился на проволоку, на грубо обтёсанные кривоватые колья и табличку. — Это что, инсталляция «Первобытные люди осваивают навыки ручного труда и письменность»? Он подошёл ближе. Фыркнул и, вытащив руки из карманов, в несколько простых движений разделался с проволокой. Рид не разглядел, чем орудовал Коннор. Вероятно, совершенно случайно в кармане его серого пальто оказались хорошо заточенные кусачки. Коннор, стараясь не касаться грязных кольев, перебрался за ограду. Ричард последовал за ним, а Гэвин, задержавшись всего на несколько секунд, с интересом взглянул на проволочный срез. Он был довольно чистым: простой карманный нож вряд ли был на такое способен. Значит всё-таки заточенные кусачки. «Интересно, что там ещё у тебя в кармане, собиратель легенд...». Гэвин даже не сомневался, что Коннор вполне мог быть профессиональным вором с такими-то замечательными навыками по устранению препятствий и умением быть совершенно незаметным. Красавчик с криминальными талантами. Рид таких уже три года не встречал. И, надо сказать, он почти соскучился по аферистам такого сорта, ведь в Сити ничего подобного появиться не могло. — Не любишь запреты? — двусмысленно спросил Рид, пряча руку, обёрнутую платком, в карман. — О нет. Наоборот. Я обожаю запреты, — в тон ему ответил Коннор. — Их так приятно нарушать. В этом смысле мы все немного похожи, правда? Всегда интересно знать, что по ту сторону изгороди, да, óфицер? Итак, ты расскажешь, что же нас ждёт в этом путешествии? — Уж не знаю, зачем ты сюда шёл, ты же у нас исследователь легенд. А я просто приезжий. Если тебе хотелось послушать страшные истории про местные леса, то накинул бы Мередит долларов двадцать сверху, и она бы тебе рассказывала свои сказки до ночи. А я... — Гэвин кивнул на уходящую вбок тропинку, — я знаю только, что здесь есть здоровенное, дико уродливое дерево с вросшим в него топором. Местные к нему редко ходят. Считают, что оно приносит им несчастья. — Злой дух, поселившийся в дереве? Так примитивно, что даже восхитительно. — Коннор довольно улыбнулся. — А почему его не срубят, чтобы решить проблему с несчастьями? Гэвин пожал плечами. — Потому что по легенде это уже пытались сделать. Неудачно. Хотя у меня есть своя версия на этот счёт. — Он отвёл ветку сахарного клёна с порыжевшими листьями, пропуская вперёд молчаливого Ричарда и его чрезмерно общительного братца. — Очень удобно сваливать все проблемы на злых озёрных духов, на чёрное дерево в лесу или… — Или на приезжих, забывших закон Божий, — продолжил за него Коннор. — И каково это, Гэвин? — Что «каково»? — не понял Рид. — Каково записывать в полицейский протокол, что все цыплята на ферме Келлога передохли из-за того, что он поссал в озеро? — Нет. Каково это — быть одиноким изгоем? — Коннор. — Резко обернувшись на брата, Ричард остановился и очень отчётливо произнёс: — Заткнись. Это было первое грубое слово, которое Гэвин услышал от Ричарда. И он ожидал от Коннора какой угодно реакции, кроме той, что последовала за этой репликой. Это казалось невероятным, но Коннор действительно заткнулся. Повисло странное молчание, нарушаемое только тихим шелестом листьев, слегка подрагивающих на слабом ветру. Братья смотрели друг на друга, словно мысленно вели какой-то очень напряжённый диалог. В конце-концов Коннор наклонил голову набок, — манера у него была в точности такая же, как у Ричарда, — и, легко вздохнув, пошёл вперёд. Дорогу он наверняка не знал, но в начале тропы было сложно заблудиться: довольно широкая просека в этом месте напоминала заброшенную лесную однополосную дорогу, только дорожных знаков вдоль неё не встречалось. Деревья тут росли относительно редко, и эта часть леса больше напоминала спокойный городской парк, чем дикую чащу Северного нагорья. По обе стороны от тропы расстилались светлые полянки, покрытые только начавшей желтеть травой. Но по мере того как они втроём продвигались вглубь леса, пёстрые клёны сменялись тёмным хвойником, деревья всё плотнее смыкали ряды, а пространство между ними зазеленело от пропитанного дождливой влагой мха. Солнечный свет сделался рассеянным, он пробивался рваными бликами сквозь сеть ветвей и листвы, но уже не слепил. Ровные стволы тсуг и сосен выглядывали один из-за другого, при ходьбе создавая эффект бесконечно множащихся отражений в зеркальном лабиринте. Но Гэвин и не думал наслаждаться свежим воздухом, в котором чувствовался влажный аромат прелой листвы и хвои. Ему не было интересно разнообразие кустарников или бисерно-чёрные ягоды спелой ежевики, при виде которых во рту становилось сладко. Он пристально смотрел в спину Ричарда, который ни разу больше не оглянулся. Даже когда они с Коннором дошли до оврага, у которого дорога раздваивалась, никто из братьев не поинтересовался у Гэвина, куда свернуть. Они, не сговариваясь, взяли вправо, будто уже бывали здесь. «Наверное грач-проводник тебе дорогу подсказал», — подумал Гэвин и, украдкой вынув руку из кармана, осторожно приподнял край платка. Порезы больше не кровоточили, да и на самой ткани почти не осталось следов крови. Рид пошевелил пальцами. Не больно. Да уж. Тут Коннор точно не ошибся — Ричард отлично оказывал первую помощь, хотя пользовался весьма нетрадиционными методами. — Чувствую изменения в Силе! — вскоре крикнул Коннор и обернулся, задорно блеснув тёмными глазами на Гэвина. — Эта коряга где-то рядом? Я прав? — Да. Из тебя выйдет отличный бойскаут, — похвалил Коннора Гэвин. — Значок-нашивка «Знаток леса» тебе гарантирован. Они вышли к «Дереву Духов» всего через пару минут, и, как ожидалось, Коннор не особо впечатлился старым искривлённым дубом. Хотя он не без интереса полюбовался на тёмное от застарелой ржавчины лезвие и полусгнившую рукоять большого топора, который со всех сторон охватила древесная плоть. Пока Коннор кружил вокруг необъятного ствола, отпуская едкие комментарии, Ричард сел на узловатый, выпирающий из земли корень дуба и вытянул ноги. Он выглядел очень отстранённым, а может хотел таким казаться при Конноре. Гэвин, не зная чем себя занять, зачем-то поднял с земли крупный спелый жёлудь. Потом подобрал ещё один и подумал, что неплохо было бы запустить таким вот маленьким снарядом в Коннора, но, взглянув на Ричарда, бросил жёлуди обратно на землю. — Как твоя рука? — не поднимая ресниц, тихо спросил Ричард. — Паршиво, — внаглую соврал Гэвин. — Невыносимо больно. Кажется, мне нужна местная анестезия. Он уже собирался попросить о дополнительных медицинских услугах после прогулки, но Коннор, появившись из-за ствола мрачной сайлентской достопримечательности, заявил: — Никаких духов я в этом дереве не нашёл. Обязательно сообщу об этом в департамент культуры штата Висконсин. Просто возмутительное мошенничество. — В ведьминых кругах ведьм тут тоже не водится,— на всякий случай предупредил его Гэвин. — Здесь вообще ведьм нет. Кроме Мередит, конечно. Но в лесу ты можешь посмотреть только на грибы. — Что ж. — Коннор пожал плечами. — Пойдём, поздороваемся с нашими друзьями-редуцентами. Надо же как-то скоротать время до праздника. От «Дерева Духов» в разные стороны расходились ещё несколько узких тропинок. Одна из них, как помнил Гэвин, шла большой петлёй мимо грибных полян и возвращалась обратно к этому месту у старого дуба. Ориентиром для приезжих были выцветшие полоски ткани, привязанные к стволам деревьев на уровне глаз. Двигаясь строго по этим меткам, они через двадцать минут вышли к первой поляне, и Гэвин, окончательно выведенный из терпения, поклялся, что дальше не двинется. За это короткое время ему захотелось убить Коннора примерно двадцатью разными способами. Ричард не вмешивался в их взрывные перепалки, только иногда посматривал на Рида взглядом, от которого у того из головы выскакивали все ругательные слова, которые он знал. — Ты когда-нибудь слышал, что грибы разумны? — Неугомонный Коннор наклонился, подметая своим роскошным красным шарфом хвойную лесную подстилку. Он сорвал белый гриб с ломкой шляпкой и помахал им перед лицом Гэвина. — Представь себе, если, конечно, ты в состоянии, огромную подземную сеть, которая соединяет эти очаровательные существа друг с другом. Невероятная, сложнейшая сеть площадью в две, три, а может и пять квадратных миль. Это сообщение без посредства радиоволн и электричества. Им, в отличие от приматов, не требуется научно-технический прогресс, они уже совершенны. Гэвин закатил глаза. — Ага, понял. Ты наконец нашёл себе отличную пару. Только не жри это совершенное существо, Коннор, а то заблюёшь всю поляну... — Тут он остановился и выдохнул с облегчением. Заметив в траве теснящиеся друг к другу группки довольно крупных грибов, Гэвин сделал несколько шагов от тропы. Крепкие коричневато-серые шляпки с тёмным пятном в центре торчали из травы и образовывали довольно широкий круг почти без разрывов. Коннор остановился совсем рядом с Гэвином, разглядывая этот феномен. — Ведьмины круги без ведьм поданы, сэр, — объявил Гэвин. — Вижу, не слепой. И, раз уж мы тут, позволь задать личный вопрос: тебе не хочется хоть раз в жизни посетить мир фейри? — лукаво спросил Коннор. — Ну, знаешь, шагнуть за границу нормального мира? Уникальная возможность, детектив Рид. Воспользуешься? — А заливать ты мастер, — похвалил Гэвин. — Хорошо, что рядом местных нет, а то ты бы их напугал до усрачки. Они вообще тут очень впечатлительные. Помню, даже просили Мурлока выкосить эти грибные кольца. Хотя это обычные поганки. — Упорядоченность там, где её быть не должно, производит на людей пугающее впечатление, — заметил Ричард. — Чтобы победить свой страх перед неизвестностью, человеческий разум выработал механизм поиска смысла во всём, с чем сталкивается. И это люди научились делать задолго до появления настоящей науки. Гэвин пожал плечами. — Наверное. Но я-то вижу простые грибы. Ко… — он запнулся и тут же вместо «Колючка всегда говорил, что у меня нет фантазии» произнёс: — Мне всегда говорили, что я человек без фантазии. Но, знаешь, мне не сложно. Могу и проверить, есть ли тут фейри или ещё какая-то чертовщина. И он сделал шаг вперёд, стараясь не сбить ботинком шляпки грибов. Переступив через границу ведьминого круга, Гэвин осмотрелся. Для верности он прошёлся ближе к центру грибного кольца, ощущая только сильный и приятный запах мха и влажно блестящих шляпок. Пожал плечами, оборачиваясь на братьев. «Какой славный маленький скептик...», — одобрительно подал «голос» Коннор и оскалился. «НЕ СМЕЙ...», — Ричард предостерегающе схватил брата за плечо, но было поздно. Импульс, посланный Коннором, он не успел бы заблокировать даже частично. Гэвина шатнуло в сторону. Он широко расставил ноги, будто стоял на палубе корабля. Медленно он поднял руку к глазам и силой потёр их. Едва затянувшиеся порезы на пальцах разошлись и оставили на лбу две тонкие полоски крови. «Что, Ричи? Так боишься показать ему то, что видишь сам? Присыпаешь этого горького мальчика сахарком, чтобы он стал ещё вкуснее?..» «Он не добыча...» «Я это знаю. Только ты, кажется, забыл, зачем мы здесь. Не увлекайся». — Что это? — прошептал Гэвин. — Ричард, ты это видишь? — Что именно? — очень тихо спросил Ричард. Он подошёл к Риду и бережно придержал его за плечо. Колебание флёра Гэвина было таким сильным, что вибрация почти физически ощущалась в момент прикосновения. Черный, как ночь, флёр. — Да, что ты видишь, пленник фейри? А самое главное, как ты это интерпретируешь? Я имею в виду, с научной точки зрения. — Коннор подобрал с земли сосновую шишку и, подбросив её на ладони, швырнул прямо в центр зыбкой фигуры, которую Гэвин различал почти так же ясно, как фигуру Коннора. — Может, это эффект Тинда́ля? Или другая оптическая иллюзия вроде брокенского призрака? А может, ты не заметил, как мы забрели в болото, и сейчас ты стоишь по колено в трясине, а всё, что ты видишь, — это последствия отравления твоего мозга фосфином? Нетерпеливо оттолкнув руки Ричарда, Гэвин сделал несколько неверных шагов в направлении странного явления. Остановился. Отдышался и, не отрывая взгляда от маленького смерча, вихрящегося над землёй, встал на колени, протягивая к нему руку. Его ладонь прошла прямо через центр этого вихря. Насквозь. — Я ничего не чувствую, — удивлённо сказал он. — Что это такое? Откуда оно? Это что-то в земле? Не услышав ответа, он сгрёб горсть сухих иголок вперемешку с рыхлой землёй. Откинув несколько пригоршней прелой листвы и грунта, Гэвин оттёр испарину, выступившую на лбу. Под землёй здесь точно что-то было. Пляшущий столб света не исчезал и, кажется, становился даже яснее, будто давая понять, что Гэвин делает всё верно. Он увидел рядом с собой обломанную сухую ветку, взялся за неё обеими руками и начал подкапывать землю этим примитивным инструментом. Вскоре ему стало так жарко, что пришлось сбросить куртку. Гэвин не знал, сколько ему потребовалось времени на то, чтобы вырыть ямку глубиной в тридцать дюймов. О братьях он почти забыл, но когда палка глухо стукнула о какой-то плотный предмет, он услышал голос Коннора и вздрогнул. — Тебе помочь? — уже без насмешки спросил приезжий. Гэвин молча отгрёб грязными руками комья земли в сторону и пригляделся. Он аккуратно погладил пальцами проступившую серо-жёлтую поверхность своей находки и зигзагообразную бороздку — неровный венечный шов. Он обернулся на Коннора. Обвёл мутным взглядом поляну. Чуть поодаль, над зарослями папоротников, поднимался ещё один уже знакомый столбик рассеянного света. Не слишком ясный, но хорошо заметный. Слева, на расстоянии пятнадцати шагов, у мшистой кочки была ещё одна световая метка. — Есть ещё? — спросил Гэвин. — Метки. Они тут повсюду? — Да, — подтвердил Коннор. — Повсюду. — Тогда мне нужна лопата, — заявил Рид, поднимаясь на ноги. — Лопата и объяснения.
