Дом в конце улицы
7 февраля 2020 г., 17:11
Третья осень Гэвина в Сити выдалась на редкость гнусной и тоскливой. Нельзя сказать, что раньше было лучше, но именно в этот год он всё чаще стал думать, что из битвы «Рид против Сайлент-сити» победителем может выйти не он. Надо было признать отвратительную истину: за годы жизни в этом проклятом месте он изменился. Стал сдержаннее. Тише. И научился не любить неожиданности. Отупляющая скука местных будней могла показаться невыносимой только тем, кто ни разу не сталкивался с происшествиями в этой глуши. Сайлент-мать его-сити любил преподносить неприятные сюрпризы всем, кто плохо переносил его рутину: Ханна Уотерс, Колючка и тот прошлогодний приезжий мужик с банджо, которого спьяну переехал трактором мясник Эд — все они были вполне конкретным и наглядным пояснением, что происходит с теми, кто выделяется на общем благопристойном фоне. Не отсвечивай и будешь цел — простая философия. И, хотя Гэвин не был суеверным, иногда ему действительно начинало казаться, что кто-то невидимый регулирует популяцию «не таких» людей в этом городке. До мистической веры в зло, «приходящее с озера», ему было далеко, но иногда, вечерами, Гэвину становилось немного не по себе в старом доме. Может, потому, что он вспоминал о странном рисунке, который Колючка, наверняка ради какой-то шутки, намалевал на входной двери, или из-за скрипа полов на закрытом втором этаже, где совершенно точно никого не было.
Очередной октябрьский день Гэвина в Сити по традиции не задался с самого начала. Утром, когда он на скорую руку готовил незамысловатый завтрак и уже поднёс ко рту чашку с растворимым кофе, чтобы сделать первый глоток, в дверь позвонил полоумный сосед — Зэкари Коулман. Надоедливый дед, стуча своим одеревенелым пальцем по дверному косяку, начал требовать, чтобы Гэвин «поимел совесть» и наконец-то как следует украсил свой дом к празднику.
— Фонарь Джека и дитёнок вырезать может! Вот тыква, вот нож. Чо ещё тебе надо, Рид? Или у тебя руки отсохнут три дырки проковырять? Все дома, как у приличных людей, а твой стоит, только глаза мозолит, — куковал Зэкари, повторяя, как заезженная граммпластинка, всё, что он говорил Гэвину в прошлом году.
Рид вяло отбивался возражениями в духе «тебе надо, ты и вырезай своих Джеков». Но Зэкери был неумолим: если живёшь в Сити, изволь соблюдать наши обычаи. Так они однообразно препирались до тех пор, пока Гэвин не почувствовал запах своего горелого завтрака и не захлопнул дверь прямо перед лицом соседа, продолжавшего что-то бубнить.
Испорченный завтрак был только началом цепи разочаровывающих и странных событий. И хотя Гэвин не рассчитывал на то, что этот день будет приятнее всех прочих, но и не ожидал, что он обернётся крахом последних надежд.
Все возможные свидетели по его неофициальному делу уже давно были опрошены и только кривились при появлении на горизонте дотошного детектива. Все архивы были изучены. И Гэвин понимал, что уткнулся лбом в стену. Дальше было только два пути: развернуться и уехать, забыв Сайлент-сити, как страшный сон, либо сидеть и ждать, пока не случится чудо. И, поскольку вариант с отъездом Гэвин всерьёз не рассматривал, чудо вдруг и вправду забрезжило на горизонте.
Где-то в конце сентября Гэвин получил от судьбы неожиданный и многообещающий подарок. Было ли это наградой за его упрямство или чистой случайностью, он не знал, но, если бы Рид верил в высшие силы, в карму или в такую странную вещь, как справедливость, то подумал бы, что где-то наверху наконец обработали его запрос. Видимо, какой-то нерадивый сотрудник в министерстве баланса добра и зла решил поднять свою задницу и заняться Гэвином Ридом. Хотя сделал он это довольно нетривиальным способом.
Как-то, сидя в «Жирном окуне» в одну из унылых пятниц, Гэвин тупо смотрел в свой стакан с тёмным пивом и думал о том, как ему не хочется возвращаться домой. «Жирный окунь» тоже не был уютным местом, но, чтобы скоротать очередной пустой вечер, подходил гораздо лучше, чем скрипучий, тёмный дом, в котором из-за частых дождей уже начинала протекать крыша и разросшиеся ветки кустарников во время ночного ветра громко и жутко скреблись о стены. В баре же было светло, накурено и шумно по случаю окончания рабочей недели. Пиво и разговоры лились рекой, а на угрюмого приезжего, приткнувшегося со своей порцией где-то в дальнем углу, давно никто не обращал внимания и не пытался втянуть в разговор.
Было уже поздно, когда Гэвин, взглянув на часы, почти собрался уходить. В это самое время в бар и ввалился забулдыга Ричмонд, распространявший вокруг себя малоаппетитный запах и распевавший во всё горло песню о девице, которая очень любила кататься на лодочке с разными парнями. И хотя Ричмонд был уже сильно навеселе, он явно жаждал продолжения.
— Плесни-ка мне доброго кукурузного на четыре пальца, сынок, — потребовал он, обращаясь к бармену, и, с большим трудом вскрыв новую пачку сигарет, закурил, осматриваясь с довольным видом, то и дело вскидывая большую натруженную ладонь в приветственном жесте.
Бармен, седой крючконосый Исайя, упираясь одной рукой в край стойки, а другой подпирая костлявый бок, неодобрительно покачал головой.
— Пусть тебе Мурлок Уотерс наливает, папаша.
— Что так? — беззлобно спросил Ричмонд, поглядывая на заманчивое янтарное пойло в бутылках, выстроившихся в ряд за спиной бармена.
— Да так, — со злостью ответил Исайя. — Ведьма Меридит решила, что ей мало драть три шкуры с пришлых за паршивые комнатёнки в её клоповнике. Теперь у неё ещё и бар открылся при «Обильной жатве». И, скажи-ка мне на милость, как это она так быстро получила разрешение? Правильно! Деверь пристарался. Ко мне-то он только с проверками и шастает: то к одному прицепится, то к другому, как брехливый пёс. Нашёл под стойкой крошки от печенья и кричал, будто это мышиный помёт. Грозил мне проверкой с Большой земли, паршивец. А вспомни, сколь раз мы просили его: «Займись ты Уиллоу-стрит!». Тут же такие ямы, что после ливня можно окуней в них ловить! А ему хоть бы хны! Только к мышиному дерьму и приёбывается, прости господи мой грешный язык. Проклятое семя...
— Ну что ж, своя кровь, куда же без этого. Надо помочь, — философски рассудил Ричмонд, — но только я к тебе пришёл, а не к Меридит. Так что не томи — плесни мне в стакан, а то в горле пересохло.
— Да это потому, что она тебе в долг не нальёт, даже ежли ты на её пороге кончаться начнёшь, — со смешком ответил проницательный Исайя. — Но я нынче тоже не в настроении от всех этих дел. Так что или закрывай кредит, или можешь проваливать, Ричмонд, мои стулья только для клиентов.
Тут, судя по всему, Ричмонд должен был вступить в мирные переговоры, но, к равному удивлению Исайи и Гэвина, он, порывшись в карманах, с благодушным и горделивым видом кинул на стойку несколько измятых банкнот. Бармен, взяв бумажки в руки, пересчитал их, пристально взглянул на клиента и кивнул. Ричмонд, с таким шиком погасивший долг за кукурузный виски, с наслаждением опрокинул свой первый бокал бурбона, утёрся и, обернувшись на других завсегдатаев, проорал ещё один куплет похабной песни.
— Ну-ну, не ори тут, — мягко оборвал его Исайя, усмехаясь в свои рыжеватые усы. — Вижу, ты при деньгах сегодня, на заработки ездил? На Большую землю?
— Большая земля? — процедил Ричмонд и с омерзением сплюнул на дощатый пол, демонстрируя отвращение к одной только мысли, что он мог направить свои стопы прочь из Сайлент-сити. — Ха! Что мне там делать? Нет уж, спасибо, я своё отбыл. Семь лет в проклятой Кеттл-Моррейн, да, сэр! И я тебе скажу: лучше дважды спуститься в пекло и трижды поцеловать в жопу сатану, чем один раз переступить порог висконсинской тюряги.
— Да, да… — как-то двусмысленно протянул бармен, покосившись в угол, где сидел Гэвин, но тот, заинтересовавшись этим разговором, мастерски сделал вид, что не услышал ни слова из сказанного. Исайя, которого тоже мучило любопытство, придвинулся поближе к стойке и уточнил у Ричмонда: — Если не с Большой земли, так что же, получается, ты в Сити работёнку нашёл?
— Что значит нашёл? — искренне удивился Ричмонд, посмотрев на Исайю округлившимися, как у кота, глазами. — А кто ж, по-твоему, на лодочной станции уж пятый год пашет аки вол? А кто цепь чинил на подъёмнике в твоём боксе, когда ты забыл катушку вырубить? Сто раз было говорено — не работает там стопор. Ты чего, объявление не читал?
Исайя уставился на Ричмонда, а тот на него. Повисла пауза. Гэвин сжал свой стакан в руках так, что тот едва не лопнул. Он подавил искушение встать, подойти и взять за грудки старого алкоголика Ричмонда и трясти его до тех пор, пока ни одной сраной тайны, ни одного недоговоренного слова в его вонючей пропитой туше не останется.
Согласно полицейскому отчёту, который Гэвин знал лучше, чем Исайя родословную местных алкашей, тело Р.К. Рида было обнаружено в воде у лодочной станции. И никакой сраный Ричмонд в качестве смотрителя там не значился и даже не упоминался, как случайный свидетель. В тексте было чётко указано, что обнаружил тело…
— Мейсон Торн… — прошептал Гэвин, вспоминая, как несколько раз подходил к этому лупоглазому идиоту, который вечно болтался где угодно, но только не возле лодочной станции, на которой он числился смотрителем.
Мейсон на любые вопросы Гэвина всегда отвечал одинаково: «Да откуда ж мне знать?» или «Вам оно виднее, офицер Рид». Рассказ о том, как он нашёл тело Колючки, и вовсе повторялся слово в слово, будто Мейсон его заучил, как дети заучивают стихотворения. В конце концов пришлось от него отстать, поскольку никаких новых деталей он вспомнить не мог, а слушать в очередной раз его монотонный бубнёж — «Был утренний обход, я спустился к лодкам, потом, значит, прошёл к заводи, проверить сети. Там на берегу его и нашёл, видно, волной прибило прямо к пляжу» — просто не было смысла.
Белая ярость захлестнула Гэвина с головой. Но он всё же заставил себя сдержаться и, глотая горькое пиво, от которого всё никак не мог опьянеть, дождался того момента, когда Ричмонд, пошатываясь, встал из-за стойки и направился обратно, на проклятую лодочную станцию. У выхода Гэвин схватил с вешалки чью-то рабочую куртку. Кажется, она принадлежала одному из упившихся фермеров. На улице он накинул её поверх своей приметной кожанки, опустил широкий клеёнчатый капюшон на лицо и побежал догонять Ричмонда.
— А, это ты, Билли? — промямлил забулдыга, которого Гэвин ухватил за рукав, останавливая. — Чего тебе?
— Слышь, дед, — старательно копируя местный акцент, сказал Гэвин, — а как там Мэйсон поживает? Давно я его не видал. Вот, хотел зайти к нему на лодочную.
— А хе-херли ему т-т-ам делать? — запинаясь, пробубнил Ричмонд, еле сдерживая пьяную икоту, — это п-полено с глазами за меня т-только в ведомости расписывается.
— Чего это? — изображая непонимание, спросил Гэвин, наклоняясь ниже, чтобы слышать то, что мямлил Ричмонд, — ты ж грамотный, а сам расписаться не можешь?
— Ну ты сказанул, Билли... Я ж с-с-сиделец, кто м-меня на федеральную с-службу возьмёт? Ну а Джошуа мне ж всё-таки свояк. Устроил племянничка-идиота на станцию. Вроде как пристроил к месту. А работаю и денежки заколачиваю я.
— Лихо придумано… — скрипя зубами согласился Гэвин, которого эта семейка мудаков водила за нос три года. — И как тебе работёнка?
— Н-не жалуюсь. Тихо. Чужие не ш-ш-шастастают, — удовлетворённо заключил смотритель лодочной станции и, очевидно решив подчеркнуть, насколько всё хорошо, прибавил: — Живём без происшествий. Кроме того мужика, которого я из сетей выловил в рачьей заводи, ничего и не случалось.
— Страх-то какой… — просипел Гэвин, мечтая взять Ричмонда за затылок и впечатать его рожу прямо в столб, мимо которого они проходили, — а утопленника, говорят, прям на берег вынесло. Вот тебе с утра подарочек был, дед?
— Какое там вынесло?! — возмутился Ричмонд. — Вынесло, блядь… Говорю же: в сетях я его нашёл. Так замотало этого жмура, что пришлось резать, сука. Сети новые… А если и не новые, то хорошие, крепкие. Ну разрезал, начал вытягивать, а он ещё ногами за что-то зацепился, верёвка какая-то… час я с ним так провозился, пока вытащил. Ну а потом уж, конечно, уложил на берегу. Сходил кофе попить, а то весь промёрз, ну и пошёл в участок. Телефон-то на станции не работал. Не… Исайя верно говорит: гнать надо Уотерса в три шеи. Если у него чего-то сломается, так он весь Сити на уши поставит, а на нас, честных работяг, ему чихать…
Гэвин, оглушённый услышанным, остановился. Глядя в спину удаляющемуся смотрителю лодочной станции, он стянул с себя чужую куртку и отбросил куда-то в темноту, начинавшую тихо шуметь ночным дождём. Чувство, которое он испытал, было непередаваемым. Он нашёл то, что искал: подтверждение тому, что всё было не так просто, как это пытались представить в деле Колючки. Теперь он точно мог сказать, что в этом городе лгали все. Даже полицейские.
➽
Если бы Гэвин-Приезжий узнал, что Джошуа Торн подсунул ему сфабрикованный отчёт, то придушил бы офицера его собственным засаленным галстуком прямо на глазах у коллег. Но нынешний Гэвин-из-Сити знал, что этим делу точно не помочь. Сейчас оптимальной стратегией было имитировать полное незнание и смирение, чтобы без лишних опасений копать под Джошуа. Одного только доказанного факта фальсификации отчётов хватило бы, чтобы устроить ему сладкую жизнь. А уже после этого, собрав хоть какой-то компромат, можно было обращаться с официальным запросом на возвращение дела из архивов и повторное расследование. Заниматься обстоятельствами смерти собственного брата как детектив Гэвин всё равно не имел права. Ещё нужно было обдумать, как подступиться к Ричмонду, который вряд ли захочет делиться с приезжим подробностями, да ещё и с риском потерять единственную работу, к которой он был пригоден в Сити. Спугнуть его было легко, а вот добиться свидетельского показания от человека, который отмотал срок... Гэвин был озадачен. И всё-таки в канун праздника жатвы он поклялся себе, что это будет последний Хэллоуин, проведённый в Сити. Чувствуя непередаваемую злость на этот тихий с виду город, заставивший его превратиться в осторожную крысу, собирающую крохи по углам, Гэвин иногда срывался с места в самый разгар рабочего дня. Придумывал поводы ускользнуть из участка или перехватывал у обленившихся сослуживцев любое дело, благодаря которому он мог выйти из офиса, чтобы не видеть рожу Торна и не слушать щебет Дороти. Однако Торн был не единственным, что выводило его из равновесия. Грёбаное Рич-Лейк снова стало приманивать Гэвина к себе. Слова «безмолвный свидетель» всё время крутились у Гэвина в голове, и он ощущал это невыносимое, жгучее чувство, почти первобытное, которое напоминало о том, как индейцы обращались к могущественным духам природы, чтобы те дали им ответы на вопросы. Если бы Гэвин мог, если бы он знал, как, а, главное, если бы он верил в то, что такое бывает, то потребовал бы у Рич-Лейк свидетельских показаний. Пригрозил бы ему или уговорил пойти на сделку. Но всё, что он в состоянии был сделать, это бесцельно пялиться на воду, от которой осенью тянуло таким холодом, что руки сводило. Иногда, выходя на свою одинокую прогулку, Гэвин и сам не замечал, как приходил к тому самому месту у озера, где, согласно фальшивому полицейскому отчёту, нашли тело Колючки. Прежде он часто представлял, как именно лежал брат на этом чистом песчаном берегу. Ранним утром здесь бывало очень красиво. И необычайно тихо. Печальная, но успокаивающая мысль о том, что, может быть, он ошибается, и Колючка вправду утонул случайно, раньше часто посещала Гэвина, когда он смотрел на тихое, затуманенное Рич-Лейк, неслышно плескавшее волной в пологий берег. А вот после случайного разговора с Ричмондом внутри него будто что-то оборвалось. Раньше Гэвин часто ощущал себя землекопом, который стоит в яме и выбрасывает из неё песок, лопату за лопатой. А сверху всегда стоял какой-то другой, неизвестный землекоп и сбрасывал песок обратно на гэвинову голову. Кажется, что-то подобное он видел однажды в старом чёрно-белом фильме. Это было очень неуютное чувство — стоять на дне ямы. Это было чувство бессмысленности происходящего. Однако сейчас Гэвину стало по-настоящему худо. Даже после похорон Колючки ему не было так погано. Возможно, оттого, что одно дело было подозревать убийство брата, а другое — знать наверняка. А он знал наверняка, потому что так, запутавшись в сетях, со связанными ногами, люди сами не тонут. И, будто подчиняясь настроению Гэвина, в тот момент, когда ему окончательно показалось, что он дошёл до какой-то точки невозврата, в Сити что-то произошло. Сложно было сказать наверняка, что именно. Но, совершенно точно, в застоявшемся воздухе Сайлент-сити что-то ощутимо переменилось. Это случилось накануне днём, когда в библиотеке, помимо кислого, как лимон, лица Сары, он увидел парочку приезжих. Само по себе это ничего не означало. Местная библиотека иногда служила источником материала для неразговорчивых людей, приезжавших на сутки покопаться в местных «уникальных» архивах, которые городской совет запрещал вывозить за пределы священной сайлентской земли. Кажется, чаще всего приезжали взглянуть на записи первых поселенцев, поставивших несколько домов посреди чащи леса. Гэвин смутно помнил, что это было как-то связано с салемскими ведьмами, но никогда не интересовался подробностями. Несмотря на свою недурную профессиональную память, Гэвин почти не запомнил примет этих новых приезжих. Примерный рост обоих, возраст, одежду он описал бы как «два белых мужика, до тридцати, не местные». И на этом ориентировка оканчивалась бы драматической паузой и мучительными попытками припомнить хоть какие-то детали. — Совсем отупел. Скоро мычать начну, — с омерзением прошипел Гэвин, отчаянно пытаясь воспроизвести в памяти образ человека, с которым он разговаривал, стоя нос к носу, несколько минут подряд. Эти попытки вспомнить черты лица напоминали мучения дальнозоркого человека, старающегося прочесть строчки на странице, поднесённой прямо к глазам. Ясно вспоминался только внимательный взгляд светлых серых глаз с желтоватым колечком вокруг узкого тёмного зрачка. И рукопожатие. И то, каким тоном задавал свои вопросы этот человек по имени Ричард. Тоном того, кому не насрать на то, как у тебя дела. Гэвин даже почти жалел, что ушёл так быстро, не справившись с собой. В конце концов, с чего это он так разволновался? В этом городе половина жителей — кровные родственники. Сестёр и братьев, близнецов и даже тройняшек он видел здесь постоянно. Брат Исайи, похожий на бармена, как отражение в зеркале, каждый день встречался Гэвину на пути в участок. Но когда два крючконосых близнеца на день Труда стояли бок о бок, попивая домашнее пиво у лотка с домашними колбасками, они не производили на Гэвина никакого впечатления. И уж точно не напоминали о Колючке. Чем больше Гэвин об этом думал, тем больше его озадачивало собственное поведение. Но истосковавшемуся по общению Риду недолго пришлось жалеть об упущенной возможности поговорить с «нормальными» людьми. Когда эти «нормальные» с Большой Земли появились на пляже, первое, что он немедленно почувствовал: странное волнение. Не страх, не раздражение на то, что кто-то помешал ему стоять столбом и бесцельно смотреть на озеро, поджигая одну сигарету за другой. Но это тревожное неопределённое чувство быстро сменилось злостью. А потом и удивлением, поскольку Гэвину сложно было понять, каким образом встреча с приезжими на Рич-Лейк не обернулась самым примитивным мордобоем. Тот придурок в красном шарфе, зло и весело поглядывающий на Гэвина, явно нарывался на серьёзные неприятности. И неизвестно, что именно спасло его от знаменитого гэвинского хука в ухо. То ли благопристойные сайлентские манеры, впитанные Гэвином с местным пивом, то ли тот второй, тот библиотечный Ричард, брат-близнец, пялившийся на него такими глазами, что хотелось просто… Гэвин не знал, чего именно ему хотелось. Снова сбежать? Или принять приглашение прогуляться до бара? Словом, денёк, начавшийся соседскими причитаниями по поводу тыквенных ламп, сгоревшей гэвиновской жратвой, угрожающим прогнозом погоды и идиотской встречей на прогулке, становился всё более безумным. Пожалуй, впечатлений от короткого разговора с приезжими Гэвину бы хватило на весь следующий месяц, но приключения и не думали заканчиваться. Очередной невероятный сюрприз ждал Рида в участке, куда он решил заглянуть после обеда, просто чтобы отметиться и немного помаячить перед глазами у шефа, создавая иллюзию присутствия. Первой странностью была стойка ресепшена, мимо которой никогда нельзя было пройти просто так. Дороти — бессменная секретарша управления, занимавшаяся в жизни только тремя вещами: вязанием, сплетнями и тратой чужого времени на бессмысленные расспросы — на этот раз не остановила Гэвина на входе. Когда детектив Рид, озадаченный её странным поведением, остановился сам, то увидел, что Дороти, сидя на полу в своём уголке, сосредоточенно перебирает груду каких-то бумаг. Никому на свете, кроме постоянных сотрудников управления полиции Сайлент-сити, это занятие не показалось бы странным. Но Гэвин даже оцепенел на мгновение. Он сообразил, что гора бумаги — это картотека, та самая, которая представляла собой овеществлённый хаос, та, в которой фамилии на S внезапно находились в ящиках, маркированных буквами Wa- или Zu-, а карточки по годам рождения жителей города прихотливо тасовались, как колода перед покерной раздачей. Эта самая картотека сегодня была извлечена на божий свет, и аккуратные стопочки уже рассортированных по алфавиту данных, укладывались руками Дороти в правильные ящички. Управление ждало этого момента с того дня, как секретарша впервые переступила порог офиса и потянулись годы и годы бардака и путаницы. И вот они наконец дождались. Сегодня. Ничего удивительнее этого произойти просто не могло. Но Гэвин толкнул дверь, ведущую в офис, и остановился на пороге, напрочь забыв о Дороти. Потомственный грязнуля Ноа Олден, кряхтя от старания, увлечённо протирал чистые окна. Он делал это очень тщательно, будто желал добиться от стекла той идеальной прозрачности, когда кажется, что оконная рама распахнута и нет никакой преграды между внешним миром и офисом. Раз в полминуты он отступал назад, приседал, упирая руки в полные коленки, смотрел на окно под разными углами, проверяя, не осталось ли на стёклах предательских разводов. Гэвин медленно и недоверчиво обвёл глазами помещение, которое ещё утром выглядело и пахло очень привычно и довольно паршиво. Поверхности столов блестели так нестерпимо, что Гэвин, немного прищурившись, взглянул на потолок: кажется, помощник шерифа Торн поменял перегоревшую год назад лампочку и, что было совершенно необязательно, дочиста отмыл все плафоны. Наверное, из-за этого офис теперь казался освещённым так же ярко, как операционная. Мусорные корзины выглядели подозрительно пустыми, неряшливые папки с бумагами, раскиданные повсюду, были водворены на полки, и на корешках появились аккуратные белые наклейки с отметками «номер дела/дата/имя офицера». Рид метнулся к своему столу, проверяя, всё ли на месте: но его бумаги были в порядке, просто сложены стопкой на время этой невероятной и совершенно внезапной уборки. — По какому поводу это... э-э-э? — не зная, какое слово подобрать для таких тектонических перемен, и пытаясь скрыть своё удивление, спросил Гэвин, с деланным безразличием усаживаясь на стул. — У вас с Олденом свадьба? Кого-то хороним? Столица Америки переносится в Сити, или, наоборот, решили наконец выйти из позорного союза с Большой Землёй? — Для уборки не нужен повод, офицер Рид, — не своим, деревянным голосом ответил Торн и повернулся к Риду, глядя прямо на него, но каким-то расфокусированным взглядом, как смотрят слепые, — порядок в участке — порядок в головах… «Да что ты такое несёшь, мать твою...» — подумал Гэвин, всей кожей чувствуя, что Торн где-то подслушал или вычитал эти слова, а сейчас просто повторял, как попугай, даже не соображая, в чём их смысл. — А-а-а… Понимаю. Наверное, наш шериф наконец вышел из комы и прописал вам всем кофейную клизму, — сказал Гэвин, не веря в то, что такие засранцы по собственному почину могли начать убираться. Не то чтобы его это расстроило. Скорее, заинтриговало, но в любом случае выглядело это всё так, что Гэвину следовало уносить ноги, пока его самого не припахали красить траву или делать ещё что-нибудь в таком духе. Гэвин уже собрался встать и спросить напоследок, распространится ли эпидемия офисной чистоты на деликатную сферу личной гигиены сотрудников, но тут Торн слез с раскачивающейся стремянки. Оттирая пот с грязного лба, он вдруг спросил: — Да что с тобой не так, Рид?! Федералы в городе, а ты шатаешься где-то, будто на курорт приехал. Два часа назад они тут всех на уши подняли. Шериф Кулидж едва второй инфаркт не схватил… Я его таким красным никогда не видел. — Какие ещё федералы в Сайлент-сити? Вы хоть бы закусывали, — скептически заметил Рид, и тут же в его голове промелькнула целая вереница абсурдных мыслей: серийный убийца, след ведёт в Сити, ФБР присылает агентов и… Но он тут же отмахнулся от этого киношного бреда. Торн, видя, что идиот-приезжий не понимает всей серьёзности ситуации, опасливо огляделся по сторонам — то ли проверяя, не осталось ли в офисе непротёртой пыли или гадкого пятна, которое он пропустил, то ли из опасения быть услышанным. Затем он шагнул к Гэвину так близко, будто собирался его приобнять, и доверительно заговорил, тяжело выдыхая неприятный ацетонистый запах прямо в лицо детектива: — Ты дурака-то не валяй, Рид… Не знаю, что им тут надо, но дело точно серьёзное. Ты бы их видел: зашли, как хозяева. Не нравится это мне... «Зато мне очень нравится, сука ты лживая....» — с наслаждением подумал Рид, но принял вид озабоченности и уточнил: — Они сказали, что им здесь нужно? Джошуа задумался, будто неуверенный в том, что федералы изложили причину своего неожиданного появления, но, немного погодя, пожал плечами: — Кулиджу точно что-то сказали. И вроде даже намекнули, что если они чего нароют, так каюк нашему шефу придёт. Просил я его: да позвони ты в центральное управление, может, они чего подскажут. С чего это на нас без звонка сваливается это всё, а? Это так сейчас дела делаются? Ихние расфуфыренные агенты могут вламываться к нам и наводить свои порядки? — Ну, порядки у них неплохие, — не удержался от замечания Гэвин, поглядывая на то, как Ноа, отполировавший стёкла, упал на колени, переходя к протирке плинтусов. — А что значит «расфуфыренные»? В чистых ботинках что ли? — Всё сучишься, Рид? Всё смеёшься? — Торн отодвинулся, но Гэвин ухватил его за рукав, останавливая: — Ладно, ладно, шучу я, это у меня психозащита такая, мне, сам понимаешь, тоже не хочется, чтобы какие-то городские лезли в дела... Это символическое отречение Рида от городских чужаков немного смягчило Торна, и тот доверительно пробурчал: — Одеты, как актёришки из кино. А тот, который Кулиджа донимал, тот в красном шарфе, в длинном таком. Кто вообще носит красные шарфы? Это у них мода такая? Ньюаркская? Гэвин не был специалистом в «ньюаркской» моде, но, услышав такое описание, озадаченно моргнул. Слишком много людей в красных, неприлично модных шарфах для одного дня, и вряд ли это могло оказаться совпадением. Однако было совершенно непонятно, как надо было удолбиться, чтобы принять этих двоих за агентов ФБР. Но в том, что Торн, Олден, бедолага Кулидж и Дороти свято верили в то, что приезжие были агентами, можно было не сомневаться. Конечно, Гэвин мог бы смилостивиться и намекнуть, что тут явно произошла какая-то ошибка, однако ему слишком нравилось то, какого шороху навели двое «ньюаркцев». И он промолчал со скорбным видом, думая о том, что зря не принял приглашение Ричарда скоротать время в ближайшем баре. — А куда они… — начал было он, намеренный найти пакостливого гада в красном шарфе и его брата, но тут же вспомнил, что они упоминали «Обильную жатву», в которой остановились. — Знаешь, Джошуа, думаю, надо бы Исайе сказать, что у нас в Сити гости… — А ему зачем? — оживился Джошуа. — Да ты что? Не знаешь? Первым делом в ФБР учат собирать неофициальную информацию. Втираться в доверие и всё такое. Эти, поди, уже шастают по городу и пристают с расспросами. А куда лучше идти, чтобы разговорить местных? Не в церковь же… — Верно-верно, — закивал Торн, впервые за три года взглянув на Рида с уважением и даже некоторым дружелюбием. — Вот они, значит, как придумали… Ну и сволочуги. Гэвин кивнул, подтверждая мнение Торна о том, что все приезжие — сволочи: — Ну ничего, — успокоил он офицера, — я вас прикрою. Не моя это работа, конечно, но раз шериф приболел, то, так и быть, прямо сейчас и пойду в бар...➽
Над входом в «Жирный окунь» висела здоровенная медная рыбина, выполненная в средневековом, очень европейском стиле. Всё остальное в заведении было вполне американским, особенно публика. В этот вечер, в канун праздника, когда до большой и законной пьянки осталось совсем немного времени, сайлентцы, не выдержавшие томительного ожидания, потянулись к бару для генеральной репетиции. В конце концов, знатокам местной выпивки надо было заранее оценить вкус свежесваренного пива и тонкие нюансы его вкуса, ведь «Чёрное озеро» всегда было фирменным напитком на празднике урожая. «Жирный окунь» в эти дни тоже был украшен по-праздничному: кроме неярких ламп под потолком, бар, находившийся в полуподвальном помещении, освещался многочисленными домашними свечами и тыквами, примостившимися на всех пустовавших ранее поверхностях — на высоких подоконниках, между рядами бутылок за спиной Исайи, на выступе у стены, делящем пространство на две части. Рид, остановившись на ступеньке, с которой можно было осмотреть почти весь бар разом, попытался отыскать среди знакомых лиц двоих «агентов», но встретился взглядом только с Исайей, который уставился на Гэвина подозрительным взглядом старого филина. Пришлось сойти вниз и пробраться к барной стойке, где каким-то чудом ещё оставалась пара незанятых мест. — Хороший денёк для бизнеса, а? — бросил Гэвин бармену просто ради того, чтобы начать разговор. Но Исайя не выразил никакого удовольствия по поводу наплыва посетителей. Он только хмыкнул и вопросительно уставился на Рида. — Мне чёрного, — заказал Рид, как истинный житель Сити, душа которого не принимала иных напитков, кроме тех, что варились, настаивались или перегонялись на священной сайлентской земле. В баре в этот вечер было душно от горящих свечей и толпы народа, который то и дело шастал к стойке и от неё, задевая Гэвина локтями. Пришлось сесть, чтобы не чувствовать, как чьи-то бока и задницы прижимаются к нему с разных сторон. И, хотя Гэвин не планировал тут задерживаться, он всё-таки снял свою куртку, откинув её на соседний стул в ожидании, пока бармен нальёт пива. Он уже приготовился пристать к Исайе с расспросами о том, не заходили ли к нему двое подозрительных типов, одетых как актёры. Но это оказалось лишним. — Кажется, здесь занято, о́фицер? — спросили у Гэвина, и это неправильное ударение на «о́» снова хлестнуло по нервам, как электрический ток. Оборачиваться он не стал, просто убрал куртку к себе на колени, освобождая место. Ричард сел рядом, но Исайя, поставивший запотевший бокал пива перед Гэвином, его будто не заметил. Рид с недоумением посмотрел на бармена, который мог сколько угодно презирать приезжих, но за деньги поставил бы выпивку и самому Вельзевулу. — Приятное место, — заметил Ричард, не обращая никакого внимания на невежливость бармена. — Спасибо за совет, мы не ожидали, что здесь так… уютно. Услышав это «мы», Гэвин, против воли, скривился, хотя всего пять минут назад он сам с энтузиазмом выискивал приметный красный шарф этого… — Коннор немного занят… новой компанией, — будто невзначай напомнил имя своего братца Ричард и кивнул в сторону углового стола. Гэвину пришлось немного откинуться назад, чтобы рассмотреть, что творится в дальнем углу бара. Мажор в красном шарфе сидел в кругу каких-то работяг, заросших клочковатыми бородами до самых глаз. Но, несмотря на то, что Коннор выглядел в этом окружении, как астронавт, приземлившийся в вольер с гамадрилами, он явно чувствовал себя в своей тарелке. Немного откинувшись на жёсткую спинку скамьи, изящно подпирая голову одной рукой, он слушал рассказ рыжего громилы Сола Андервуда, который, не умея подобрать нужных слов, то и дело размахивал руками в паре дюймов от лица приезжего. Коннор расслабленно улыбался, отчего-то глядя не в глаза увлечённого рассказчика, а на его руки. Бородач, видимо тоже утомлённый духотой, высоко закатал рукава своей клетчатой рубашки, обнажая мощные предплечья со скульптурной сеткой вздувшихся от возбуждения вен. Словно почувствовав взгляд Гэвина, Коннор посмотрел на него в упор тёмными, непроницаемыми глазами и вдруг заговорщически подмигнул. Рид нахмурился, но странный близнец уже потерял к нему интерес, вернувшись к своим новым знакомцам и рыжебородому оратору. — Что происходит? — прямо спросил Рид. — Или он так местный фольклор собирает? Интересно, а Сол ему уже поведал легенду о том, как сливал топливо из чужих тачек на Большой Земле? — О, — улыбнулся Ричард, немного поворачиваясь на своём высоком стуле в сторону Гэвина, — мне кажется, или Коннор потерял своё чутьё искателя легенд? Наверное, стоило сразу обратиться к главному специалисту по местному фольклору. Гэвин покрутил бокал с пивом в руках и, косясь на Исайю, который всё ещё смотрел сквозь Ричарда, предложил: — В Сити мало чего хорошего, но пиво точно не отравленное. Ты за рулём? Выпьешь? — Ричард кивнул без особого энтузиазма, как бы невзначай ответив на скрытый вопрос, уезжают ли они сегодня из Сити. Гэвин, чувствуя странное воодушевление по этому поводу, поднял руку вверх: — Ещё чёрного! — Ты ещё это не допил, — бросил ему через плечо Исайя, но взялся за кран, увидев, как Гэвин вытаскивает свой бумажник. Бокал сайлентского «Чёрного озера» наконец был подан приезжему. Гэвин сделал первый глоток. Пиво было ледяным, от этого привычный солодовый вкус едва ощущался. Только холод, от которого сводило зубы, и горечь — вот и всё удовольствие от выпивки. Гэвин пожалел, что заказал для Ричарда это пойло, но тот ничего не сказал по поводу местного пивоварения, пригубив напиток. — Как вам наш шериф Кулидж? — желая застать собеседника врасплох, спросил Гэвин. Но Ричард, кажется, совсем не удивился этому вопросу. — Ему бы здоровьем заняться, — откровенно заметил приезжий. — В остальном он держит золотой стандарт шерифа в среднестатистическом городе вроде вашего Сити. — Короче говоря: бесполезный старый мудозвон? — уточнил Гэвин, а Ричард отсалютовал ему бокалом пива: — Так точно, о́фицер Рид. Они улыбнулись друг другу, и Гэвин хотел ещё как-то пошутить по поводу Кулиджа и его среднестатистических шерифских привычек, но тут Ричард вдруг облизнул губы. Улыбка Гэвина одеревенела, а шутка напрочь вылетела из головы. Он уставился в свой бокал и через силу сделал ещё один глоток ледяного пива, от которого его пробрал озноб. — Что, если я спрошу, чем вы на самом деле здесь занимаетесь? — Гэвин заставил себя посмотреть на приезжего, но у него с трудом получалось не пялиться на его губы. — Это не секрет. Мы кое-кого здесь ищем. — Поэтому напрягли Дороти с картотекой? — озвучил свою догадку Гэвин, но Ричард отрицательно покачал головой. Взгляд у него стал странным. Совсем как тогда у озера: какая-то спокойная печаль. «Ты красивый», — вдруг подумал Гэвин, понимая, ему тоже нестерпимо хочется облизнуться или… облизнуть. — Ты слышал когда-нибудь про картотеку, где есть отметка «плохой человек»? — спросил Ричард со всей серьёзностью. — Что-то не припомню. — Вот и я тоже. Поэтому картотека тут точно не поможет. — Ага, — как-то неопределённо протянул Гэвин, — и как продвигаются ваши поиски? Не думаю, что ваш парень… или леди прячется на дне бокала в этой забегаловке. — Определённо нет. Но иногда стоит остановиться, чтобы понять, куда идти… — философски заметил Ричард и, снова поднимая бокал со своим почти нетронутым пивом, признался: — Сегодня я здесь по другому поводу. Рид кивнул, давая понять, что не станет лезть с лишними расспросами. — Ладно. Тогда за другой повод, — он поднял свой бокал в сторону Ричарда. Тот ответил тем же жестом. Стекло негромко звякнуло, и Гэвин почувствовал короткое прикосновение пальцев Ричарда. Глоток пива. Озноб. И снова долгий взгляд. — Невкусно? — кивая на полный бокал Ричарда, спросил Гэвин. — Может, заказать тебе «Одинокую звезду»? Хотя не гарантирую, что нас за это здесь не пристрелят. — Честно говоря, я не очень люблю алкоголь, — Ричард виновато улыбнулся, — надо было сразу тебе сказать. — И, тем не менее, ты пришёл в бар. — Мы пришли в бар, — подчеркнул Ричард, снова напоминая о Конноре, которого Гэвин благополучно забыл на несколько счастливых минут. — А ты говорил, что не любишь Сайлент-сити. Но, тем не менее, ты здесь живёшь, а значит, есть что-то, ради чего ты готов всё это терпеть. Гэвин выдохнул. Какая ирония. Он и не думал, что ему когда-либо захочется взять и выложить всё, что у него накипело, незнакомцу в баре. Хотя это была великолепная альтернатива исповеди для безбожника с Большой Земли. К тому же Ричард явно умел слушать. А ещё Ричард никак не был связан с этим гиблым городишкой. И Ричарда, скорее всего, уже не будет здесь через несколько дней или часов. Искушение было таким сильным, а Ричард таким идеальным и ненавязчивым... — Как бы тебе объяснить… — Гэвину очень хотелось рассказать что-то про моральный долг, обязательства перед собственной совестью, про справедливость и профессиональное чутьё. Он отхлебнул ещё немного горчащего пива и сказал: — Кто-то из местных уёбков убил моего брата. И я хочу... — Перегрызть ему глотку, — мягко закончил за него Ричард. — Как минимум. А что бы ты сделал на моём месте? Если бы знал наверняка, что всем похуй. Дело закрыто. И всё, что у тебя осталось, это его сраный дом, его сраные картины, которые тебе никогда не нравились, его сраная могила. А его больше нет. — Откровенно говоря, — произнёс Ричард, бросив взгляд на Коннора, который вовсю развлекался, глядя на то, как двое собутыльников за его столом громко спорили о чём-то, хватая друг друга за одежду. — Откровенно говоря, Гэвин, я бы постарался никогда не оказываться на твоём месте. Это был удар ниже пояса. Гэвин, не выдержав, прикрыл заслезившиеся от яркого света глаза. Задержал дыхание, стараясь считать удары собственного сердца. Он хотел успокоиться, чтобы снова не сбежать от него. Потому что этот Ричард кусал его до крови, хотя ничего не делал. Даже не прикасался. И всё же он кусал до крови. Гэвин, не открывая глаз, нащупал в кармане зажигалку и полупустую пачку сигарет. Прикурил, затягиваясь так, что рот наполнился дымной горечью, от которой хотелось немедленно сплюнуть на пол. — А ты хорош, — признал он наконец, выдыхая дым носом. — И никаких «мне так жаль, Гэвин» и «я так тебе сочувствую, Гэвин»? — Со-чувствовать — это слишком сильное слово, — Ричард подвинул к Гэвину пустую пепельницу. — И я не уверен, что тебе нужен рядом кто-то, кто скажет «мне так жаль, Гэвин». — Ты прав. Такой мне не нужен, — они замолчали, и Гэвин мучительно пытался придумать, что ещё сказать, чтобы эта пауза не закончилась вежливым «спасибо за выпивку, Гэвин, но мне пора». — Знаешь, почему люди делают фонари из тыкв? — вдруг спросил Ричард. — Что? — немедленно отозвался Гэвин, отнимая руку от лица. — А… Ты про фонарь Джека? Что-то такое слышал. Это про мужика, который потерялся, бродил во тьме и с какого-то хрена засунул свечу в тыкву? — Почти. Есть одна старая ирландская легенда о том, как хитрец Джек повстречал странствующего Дьявола и одурачил его, предложив свою душу в обмен на последнюю кружку выпивки, — Ричард постучал ногтем по стенке своего бокала. — Знаю парочку местных, которые тоже посчитали бы это недурной сделкой, — охотно соглашаясь сменить тему, заметил Гэвин. — И что там было дальше? Люблю истории про алкоголиков и аферистов, это у меня профессиональное. — Дьявол согласился на условия Джека и обернулся монетой, — тут Ричард, как фокусник, показал Гэвину пустую ладонь, но, как только он повернул её тыльной стороной, между его указательным и средним пальцами оказалась зажата блестящая монетка. Гэвин удивлённо уставился на неё, и Ричард положил монету на стойку, пододвигая её к собеседнику. — Хитрый Джек взял монету, но платить за пиво не стал. Он положил шестипенсовик в свой кошелек, рядом с серебряным крестиком. Так Дьявол оказался в ловушке. И Джек не выпускал его до тех пор, пока тот не пообещал ему, что не будет претендовать на душу Джека в течение десяти лет. И знаешь что? Ричард с таинственным видом слегка наклонился в сторону Гэвина, вертевшего в руках монету. — Погоди... — остановил его Гэвин, чувствуя, что потихоньку начинает плыть. Всё это было очень странно: ведь он устал сегодня не больше, чем в любой другой день, и выпил всего полбокала пива, но духота, пляшущие огоньки свечей, гул голосов и вкрадчивый голос Ричарда делали всё вокруг каким-то ненастоящим, как во сне, и он, не выдержав, спросил: — Да как он говорил с ним? Ну, если Дьявол был монетой? У монеты что, рот прорезался, или она телепатически с ним общалась? Каков шанс, что Джеку это всё не почудилось с перепоя? Почему десять лет, а не сто? Почему он не сказал «отстань навечно»? Он что, идиот? Ричард усмехнулся и вдруг, перехватив запястье Гэвина, осторожно вытащил дотлевший до фильтра окурок. Затушив его в пепельнице, он ответил: — Об этом история умалчивает. Но, может быть, Джеку нравилось… играть с Дьяволом? В любом случае Дьявол сдержал своё слово и вернулся за Джеком только спустя десять лет. Увидев его, человек сказал: «Я пойду с тобой, но не мог бы ты сначала достать для меня вон то спелое, сочное яблоко? Я слишком стар, чтобы лезть на яблоню». Яблоко висело высоко на дереве. Дьявол решил, что он ничего не теряет, и вскочил на яблоню, чтобы сорвать сладкий фрукт. Но, пока он добывал его, Джек вынул свой нож и высек крест на стволе дерева. Из-за этого Дьявол не смог спуститься обратно на землю. На этот раз Джек заставил его пообещать, что он больше никогда не придёт за ним, и Дьявол был вынужден согласиться... — Надеюсь, это будет история с моралью, — сказал Гэвин, воспользовавшись паузой. — Надейся. Итак. Год спустя Джек умер, но небеса не приняли его, так как он много пил, блудил, был скупым и лживым человеком. Дорога в ад тоже оказалась для него закрытой — Дьявол не отказался от своего обещания никогда не забирать душу Джека. Именно поэтому ему пришлось скитаться по свету в ожидании Судного дня, освещая себе дорогу угольком из адского пламени, который он вложил в тыкву, чтобы ветер не задул тот единственный огонёк, который у него остался. И что бы ты сказал об этом Джеке, Гэвин? — Типичный алкаш. Программа двенадцати шагов ему не помешала бы, — пожал плечами Гэвин. — Странно, обычно люди, даже верующие, глубоко симпатизируют Джеку, — Ричард смотрел, как Гэвин, сам того не замечая, катает по стойке его монетку, поставленную на ребро, — обычно его считают своим парнем только потому, что он обманул Дьявола. — У меня таких Джеков полный изолятор был, когда я пахал в полиции Детройта, — заверил Гэвин. — И Робинов Гудов. Я такие байки слушал каждый вечер, так что, прости, но я не впечатлён. — Вижу, тебе очень не нравятся те, кто живёт не по закону, о́фицер? Ричард улыбнулся одними губами. За спиной Гэвина тут же кто-то дико и неестественно захохотал. Народ в баре совсем разошёлся, из угла Коннора орали во всю глотку, то ли ругаясь, то ли просто пытаясь перекричать этот дикий гвалт. Исайя, безразличный ко всему вокруг, не пытался подливать и смотрел в одну точку, натирая одну и ту же кружку уже минут пять. Лицо Ричарда, который повернулся к Гэвину, пока рассказывал историю Джека с фонарём, оказалось совсем близко. И теперь он смотрел не в глаза. Он откровенно уставился на губы, на пересохшие горячие губы Гэвина. На его шею, на кожу, покрывающуюся мелкой сетью болезненных, знобящих мурашек. Это было так очевидно, что даже объяснять ничего не требовалось. Это было забытое и приятное чувство, волнующее, тянущее, появляющееся где-то под рёбрами, спускающееся в живот и скручивающее. Это было предвкушение. — Слышал, в Сити была яма, куда скидывали мужеложцев, — хрипло сказал он, и, когда Ричард поднял на него затуманенные серые глаза с огромными чёрными зрачками, Гэвин добавил: — Это было в девятнадцатом веке, но, знаешь, Ричард, традиции здесь живут чертовски долго. Он поднялся, стараясь не смотреть на собирателя легенд. Поспешно накинул куртку на плечи и сразу застегнул её поплотнее: его трясло уже всерьёз. Не прощаясь, Гэвин пошёл по узкому, заставленному стульями проходу, иногда отталкивая кого-то, наваливающегося ему на плечо, протискиваясь мимо людей с бутылками и кружками в руках. Он чувствовал на себе этот немигающий взгляд, обжигавший его, как концентрированный луч света, направленный линзой. И если бы Ричард его окликнул, то Гэвин наверняка примёрз бы к полу. Но он не окликнул. Толкнув дверь на улицу и поднявшись наверх, Гэвин с жадностью глотнул холодного воздуха и тут же поёжился. Его страшно, болезненно знобило. В горле проворачивался колючий комок: то ли простуда, то ли что-то ещё. К ночи похолодало так, что он видел, как его дыхание превращается в белый пар. От озера тянуло сырым, злым ветром. Хотелось скорее упасть в постель и накрыться одеялом с головой. Согреться. Уснуть. И ноги сами понесли Гэвина по знакомой дороге. Время от времени он поднимал голову и смотрел на мокрые провода с нависшими на них тяжёлыми каплями. Они почти сливались с тёмным небом, и от этого казались нитями, сшивающими дождевые облака друг с другом. Сшивали черноту с чернотой. Было не так уж поздно, но весь Сити казался сейчас одним большим старым, мрачным кладбищем, на котором кто-то старательный расставил сотни и сотни свечей — для поминовения мёртвых. Это было как прощание. Как просьба никогда не возвращаться в мир живых. Как заклятие. Щёки Гэвина горели, а в голову приходили странные мысли. Эти огоньки… Кто следит за тем, чтобы они не погасли? Кто меняет прогоревшие на новые по ночам? Гэвин остановился, взявшись за заостренную доску забора и всматриваясь в темноту. На лужайке у чьего-то дома протянулась вереница тыквенных голов. Они злобно пялились на него косыми разрезами глазниц. Одна из голов, на которую Гэвин упорно смотрел, вдруг замельтешила горячим огоньком, замигала и погасла. Гэвина охватило странное чувство, словно тонкая граница между мирами вдруг заколыхалась, как этот огонёк, и приподнялась, как занавес, и потустороннее подошло к нему совсем близко. Как будто его от той стороны, отделял только этот низкий деревянный заборчик. Перемахни через него, и всё... Затем где-то залаяла собака, и иллюзия рассеялась. Он сглотнул, на секунду прикрыв глаза, и зашагал дальше. Его дом стоял в самом конце улицы. Тёмный, не освещённый хищно скалящимися фонарями хитреца Джека или гирляндами цветных лампочек. Он казался угольно-чёрным, таким же, как страшная сгоревшая ратуша. Вспомнив утреннюю ругань Зэкэри Коулмана, окна которого как раз выходили на владения покойного брата, Гэвин вдруг понял. Наверное, деду совсем невесело было из года в год смотреть на этот угрюмый, мрачный силуэт дома, в котором почти никогда не зажигался свет. Дом мертвеца. Холодный дом. Старый замок давно уже заедал, поэтому Гэвину пришлось долго и шумно с ним возиться в попытках открыть эту проклятую дверь. Если бы у него были силы или настроение посмеяться над собой, то он наверняка бы подумал, что дом решил его так наказать. Месть за отсутствие праздничных украшений. Или за протекающую крышу, а может за то, что Гэвин постоянно собирался заменить чёртов замок, но откладывал это на потом. Кое-как справившись с замком, он шагнул внутрь и тут же остановился, тупо глядя на слабую полоску света, пробивающуюся из-за двери гостиной комнаты. Оцепенение Гэвина прошло быстро. Не было ничего удивительного в том, что он просто забыл выключить свет утром. Удивительно, что он не забыл штаны надеть, убегая на работу, пока Зэкэри донимал его своим нытьём. Надо было согреть воды, чтобы выпить чая, а может поискать аспирин в аптечке, как-то позаботиться о том, чтобы окончательно не разболеться, но Гэвин не чувствовал в себе никаких сил сделать это. Он поплёлся в гостиную, которую давно превратил и в спальню, и в кабинет, лишь бы только не подниматься на второй этаж, где, в закрытой на ключ спальне Колючки, пылились вещи, оставшиеся от прежних, неизвестных хозяев. Невыключенная настольная лампа отбрасывала небольшой круг приглушённого медового света, и это, пожалуй, создавало бы атмосферу деревенского уюта, но Гэвин, к сожалению, забыл не только выключить свет. Оконная рама была поднята наполовину, как будто нарочно для того, чтобы во время дневного шторма комнату беспрепятственно заливало водой. Ветер, поднявший с газона неубранную листву, щедро осыпал ковёр влажными листьями со следами налипшей земли. Вырезки из газет, фотографии и копии документов разнесло во все стороны, часть из них плавала в небольшой луже, прямо под окном. Гэвин, долго и тщательно собиравший и сортировавший всё это, посмотрел на собственноручно сотворённый хаос с безразличием, которое удивило его самого. На большой пробковой доске сквозняк шевелил прикреплённые бумаги с заметками и схемами, с номерами телефонов, именами, адресами, датами. Списки подозреваемых, свидетелей, списки контактов Колючки — все они громко шелестели, пытаясь оторваться от доски. Гэвин протянул руку к одному из них и снял белый листок. Прочёл. На нём крупными печатными буквами было написано красным маркером «Ричмонд→Торн». И восклицательные знаки. Он вспомнил, как писал это. А потом всю ночь сидел и смотрел покрасневшими глазами на свои списки. На бумажки, которые ничего ему не говорили. Гэвин скомкал листок, как ненужный мусор, и бросил его на пол. Подумал и снял фото Еноха Гуда, мясника. Убрал и постную рожу отца Калеба. И рыжего Сола Андервуда. И всех остальных, пялившихся на него стеклянными, ничего не выражающими глазами. Фото Ханны Уотерс, прикреплённое в верхнем углу, было сделано самим Колючкой. Этот кадр остановил тот момент, когда она посмотрела на фотографа, обернувшись из-за плеча. Большие глаза и волосы цвета шампань-блонд, немного растрепавшиеся от ветра, удивлённо приоткрытый рот и маленькая, поблёскивающая в ухе серёжка-капелька. Её явно застали врасплох. Это фото Гэвин не стал снимать. — Ты ей тоже нравился, — сказал он кому-то. — Я разбираюсь, поверь… Когда на тебя так смотрят. Так смотрят... Он хотел ещё что-то сказать. Но, вместо этого, резко обернулся. На звук чьих-то шагов. В коридоре отчётливо заскрипел старый пол, и это было совсем не то тихое поскрипывание досок на втором этаже, где иногда что-то с шорохом скользило или перекатывалось. Это был настоящий, не призрачный стук каблуков и стон дерева, отзывающегося на вес живого, уверенно шагающего тела. Гэвин быстрым, выверенным движением потянулся к ящику стола. Заряженный глок всегда лежал там, на самом верху. Пистолет матово блеснул в свете лампы, но, посмотрев на него, Гэвин аккуратно задвинул ящик обратно. Он выпрямился и встал лицом ко входу. Выжидающе глядя в тёмный проём двери, Гэвин снова болезненно сглотнул и повёл плечами: как же холодно, окно всё ещё открыто, влажная ночь, октябрь, он, кажется, болен и… Колючка остановился прямо на пороге гостиной. Гэвин видел только его высокий силуэт, стоявший там, за кругом неяркого медово-жёлтого света, вне его досягаемости. По ту сторону. Наверное, он смотрел прямо на Гэвина. И ждал чего-то. Молча и неподвижно. — Я скучал, — сказал Гэвин. — А ещё я сломал твою дебильную камеру. Случайно. Правда. Половица снова длинно и тоскливо скрипнула. Тень двинулась к Гэвину. Он хотел видеть всё, но непроизвольно зажмурился, редко и глубоко вдыхая холодный воздух носом. Не кричать. Стоять. Было очень страшно, но никто на свете не смог бы заставить его сейчас сбежать. — Я скучал, — тихо повторил он, не открывая глаз. — И я опоздал. Прости. Рука Колючки уверенно легла ему на плечо. Гэвин вздрогнул всем телом, инстинктивно отклонившись немного назад, но вырываться не стал. Он выдохнул весь воздух из лёгких и, заставив себя, просто наклонился вперёд, утыкаясь горячим лбом в холодную грудь призрака. В мокрую, пахнущую листвой и кожей куртку. В незнакомый запах. В сумасшедше приятный запах. Гэвин прижался, притянул к себе эту плотную, такую осязаемую и незнакомую тень. В горле сухо першило, хотелось закашляться или заплакать. Вдохнуть и заполнить лёгкие этим запахом. — Мне сказали, что твой дом в конце улицы, — тихо прошептал Ричард. — Ты забыл свой бумажник на стойке. И ты не закрыл дверь, Гэвин...
