Можно ли уберечь умную дуру

      Следующие несколько дней, насколько Гарри смог проследить с помощью Кричера и Винки, Гермиона из дома практически не выходила, за исключением выходов на работу в министерство. Сам он её в министерстве видел мельком, удостаивался лёгкого дружелюбно-безразличного кивка и всё. Выходные, наконец, наступили и Кричер отрапортовал, что Гермиона отправилась в припортовой магический район.       Найдя её по наводке Кричера, невидимый Гарри решил на всякий случай её проводить. Прошли они недолго, что-то заметив, Гермиона резко остановилась, Гарри поспешил за ней, и аппарировав, они в самом деле оказались в месте, где Гермиона, возможно, и училась ругаться.       «Золотая рыбина», — прочитал Гарри. Зашедшая раньше него Гермиона, заказала две рюмки и, как он успел заметить, что-то налила в одну из них.       — Садись, Гарри, — услышал он, стоило ему приблизиться.       Гермиона выглядела пусть спокойной, но какой-то опустошённой. Гарри сел рядом и тут же получил рюмку.       — Вычислила?       — Вычислила. Гарри, почему? Я же видела, Малфой как-то изменился после того как я вернулась? Почему? Я же тебя не интересую, ведь так? Ты же мне это ясно дал понять. Так почему ты настолько против?       У Гарри перехватило дыхание. В своём беспокойстве о Гермионе, источником которого послужило событие далёкого детства, он давил малейшие крохи похоти, результат которых может быть настолько отвратительным. И преуспел.       — Они тебя недостойны.       — А кто ты, чтобы за меня это решать? Отец, муж, парень, любовник?       — Друг, — почти прошептал Гарри.       Лицо Гермионы, до этого несколько раскрасневшееся, побелело от гнева:        — Ах, друг! Ну, историю с Забини я ещё понимаю. Да и с Ноттом. Спасибо тебе, я слышала как он хвастался… Так и обо мне бы хвастался… Но чем тебе не угодил Малфой? Ну да, бывший пожиратель. Но был он удивительно нежным и чутким. Ухаживал красиво. А ты всё растоптал. Друг… Какая же ты сволочь, Поттер.       Тут уже не выдержал Гарри.       — Малфой мне чем не угодил? Омута памяти у меня нет, но ты можешь посмотреть легилименцией моё воспоминание о легилименции твоего без пяти минут любовника. Да только он бы тебя оттрахал, надул пузо и выкинул, и то, только чтобы мне досадить. А ты… Ты бы поддалась.       — Посмотрю, обязательно посмотрю. И да, поддалась бы. А знаешь почему?! Потому что единственный… — Гермиона рукой зажала рот. — Впрочем мне плевать, — крайне непоследовательно продолжила она, залпом выпила рюмку и ехидно ухмыльнулась: — В рюмке у меня было зелье похоти. И что теперь ты сделаешь?       Гарри от шока выплеснул свою рюмку в рот. Улыбка Гермионы стала ещё ехиднее:       — И у тебя тоже.       Гарри от такого коварства в очередной раз лишился дара речи, а удивительно довольная собой Гермиона продолжила:       — Ты же совсем непробиваемый. Что я только ни делала. Вот в упор не видишь. Рано или поздно тебе пришлось бы оставить меня в покое, — Гермиона опустила глаза, — или не оставить. Я в любом случае приняла бы зелье. Говорят, — она опять опустила глаза, — с ним не так больно. И лучше бы это сделать с тем, кто хоть вначале будет стараться. Но ты же не мог! Не дал! Ну и вот, кто придётся в общем. Пришёлся ты. И ты за мной всё равно не уследил бы, так что… И вообще, это моя жизнь, — почти плачущую Гермиону, казалось, заклинило, — и я не…       — Но так же нельзя…       — А как можно?! Я не знаю! Благодаря тебе — не знаю! Или сам покажешь?!       Видимо зелье начинало действовать, ничем иным Гарри объяснить свои следующие действия не мог. Оковы, вот уже много лет сковывающие его страсть, которую он ошибочно считал похотью и мысленным усилием запрещал быть направленной на Гермиону, наконец разлетелись, и он удивительно жадно начал целовать свою подругу, отвечающую ему с неменьшим пылом.       — Однако. Гарри… Так почему?       — Молчи, — прошептал Гарри, — молчи.       Несколько ошарашенная и немного возбуждённая Гермиона повиновалась, чувствуя, что это ненадолго. Гарри оставил на стойке двадцатку, втянул её в тёмный проём, накинул на обоих мантию и аппарировал в единственное открытое для аппарации место на Гриммо — только для главы рода и сопровождающих. В ритуальный зал. Остальные могли добраться максимум до крыльца, а ему совсем не хотелось сейчас выходить на улицу, где, казалось, начал крапать промозглый дождик.       Удивлённому взгляду Гермионы предстало неизвестное ей до этого место. Каменные стены выглядели настолько старыми, что, казалось, были вырезаны в скале ещё бриттами. Каменный, но, как она вскоре узнала, удивительно тёплый пол, покрытый какой-то шкурой, свечи, зажёгшиеся при их прибытии, странный огонёк у чего-то похожего на алтарь. «Или жертвенник», — мелькнула у неё, немного напугавшая, мысль. Впрочем, всё нарастающее возбуждение заставляло её думать, что кое-чем пожертвовать она даже готова. Особенно для Гарри.       Гарри выглядел немного непохожим на себя обычного, он сейчас казался взрослым, полным энергии, и даже каким-то… опасным. Обычно так он выглядел в бою. Впечатляюще. Великолепно. И безумно страшно, наверное, было его противникам, вот только обычно в таких передрягах Гермиона прикрывала ему спину, и редко видела его лицо. Гарри осторожно провёл рукой по её щеке, ещё раз поцеловал, и начал избавляться сам и избавлять от лишней одежды её. Гермиона, немного очнувшись, начала ему помогать, раздевая его и помогая раздевать себя.       Шкура, которую почувствовала спиной Гермиона, была мягкой и удобной. Любовники перебрались на неё как только оба остались без единого клочка ткани на теле. Нет, теоретические знания у Гермионы были, и своего бобрёнка она гоняла периодически, и, наверное, ей должно было быть страшно, но остатки осторожности были давно вытеснены всё возрастающими волнами безумной похоти и страсти. И он, это всё-таки он! Гермиона улыбнулась и потянула лежащего рядом Гарри на себя.       Гермиона давно заснула, а Гарри, разглядывающему утомившуюся от их занятий подругу, сон никак не шёл, всё оставляя его в размышлениях — что это такое сейчас было… Гарри машинально потёр плечо, на котором постороннему был бы виден след укуса, потёр шею с оставленными отпечатками крайне страстных поцелуев партнёрши, и немного повернувшись, улёгся на спину, уставившись невидящими глазами в клубящуюся тьму почти невидимого потолка. Потолка до которого очень недавно долетали стоны после особых поцелуев Гарри, и вскрик укола боли от первого раза, и стоны от последующих, когда страсть послужила лучшей анестезией для неё и невероятным афродизиаком для него… Такая родная, такая… желанная… Осознавать последнее было особенно странно. И как-то немного стыдно, но удивительно правильно. Но странно.       Первый поцелуй был именно таким: странным. Странным. Неуклюжим. Неловким. Совсем не таким, как он представлял себе где-то в глубине души, стыдясь своих мыслей и запирая их внутри себя как можно глубже. Странным. Впрочем, разве первый поцелуй со своим лучшим другом мог ли быть каким-то другим, даже если вам повезло, и ваш лучший друг красивая девушка, а вы адекватной ориентации. Но его настолько поразила её реакция, её восхищение, что он не удержался от второго. Только бы не сказать что-то, что может помешать.       Они всегда были близки как друзья, но вот эта страсть. И близость. И желание всегда быть рядом. Помогать ей и позволять ей помогать ему. Страсть. И близость. И что-то ещё…       Гарри тихо застонал от осознания правоты Рона и понимания собственной слепоты. Его стон вызвал реакцию от лежащего рядом истомлённого тела. Тело, управляемое до крайности расслабленным сознанием подруги, рядом с ним пошевелилось, и в воздухе лёгким ветерком растворилось:       — Гарри… Люблю.       — Я люблю тебя, Гермиона, — уже не испытывая никаких сомнений, прошептал Гарри. — Спи. У нас завтра новый и интересный день, и мы вместе.