Пусть правят королевы

Когда торопливые шаги стюарда взломали засов тишины, Джейме понял, что король зол. В Тронном зале, куда могли бы вынести стол совета, драконьи черепа караулили мрачное одиночество Железного трона без лат и мечей, но с недавних времён Эйерис предпочитал собираться у себя в покоях. Палаты Малого Совета также им не рассматривались: они пустовали с отбытия принца Рейегара, однако протапливались денно и нощно, выпроваживая дух принца, которого Эйерис, воинственно выставляя свою неприязнь на поперёк всеобщей любви королевства, на дух не переносил. Опасно отзываться о короле по имени, подумал Джейме, при помощи оруженосца одеваясь лунным светом в темноте, однако в голову соглядатаи залезть не могут. Иначе половину слуг, глашатаев, камергеров, поваров, шутов, стряпух и кухарок (или тех, кто от этой половины остался), — сожгут на костре за своеволие мыслей. Он вложил в ножны меч, понимая, что самая лучшая сталь бесполезна перед чем-то неосязаемым, что король носил на голове, не снимая, а они — надевали на сердца. Для Джейме король давно стал не более, чем наростом к богороще, комнатам, залам, мебели, эти комнаты и залы заселяющие — но, когда появилось это «давно», он вспомнить не мог. Чтобы добраться до Твердыни Мейегора из кельи королевского гвардейца, Джейме спустился на двести ступеней вниз, по лестнице из белого камня и поднялся вверх на четыреста. На страже замка внутри замка стояли его белые братья, оба в полном сиятельном облачении. — Ты снова опаздываешь, Ланнистер. — Сир Барристан Селми его недолюбливал. — Его величество ждёт тебя. — Сир Освелл Уэнт его ненавидел. Король всегда злился, когда советники приходили в разное время. Из-за двери разлетались крики. — Я не хочу слышать ни слова про золото! Обберите крестьян, отберите деньги у зажиточных! Заставьте Жирного Розана заплатить налоги! Почему мы проигрываем? Почему они — выигрывают?! — Ваше величество… — Я не желаю ничего слышать! Вы просиживаете в моём совете свои дряблые задницы, а не расправляетесь с предателями! Убейте их! Убейте их всех! В королевских покоях скользили тени: тени призраков, тени людей. Будто не в опочивальню зашёл он, в подземелье. — Ваше величество. — Джейме явился последним. Зачем его позвали? Снова угрюмо задрапированные окна — Эйерис не держал ставен открытыми, — снова чёрно-алые гобелены на стенах, — Эйерис всюду проращивал напоминание о корнях. Места заняты членами Малого совета: Кварлоном Челстедом, мастером над монетой, запутавшим корону в долгах, Саймондом Стонтоном, мастером над законом, закрывающим глаза на кумовство при дворе, Люцеросом Веларионом, матером над кораблями, ни разу не стоящим у руля шхуны. Почётный пост десницы пустовал, зато лорд-командующий Герольд Хайтауэр врос в пол как колонна. Деликатными покашливаниями напомнил о себе Пицель, мирийскими духами распался, чтобы воссоздаться заново, по нотам запахов, лорд Варис. И Россарт. Куда же без него. Эйерис мог собрать совет внезапно, посреди ночи, как сейчас, если ему мнилось, что в рядах завёлся предатель. Ныне предатель стоит среди них — искать его не придётся. Взоры самых влиятельных людей королевства устремились на Джейме. — А, мальчик, — король Эйерис ткнул в него своим длинным костлявым пальцем. — Наконец-то ты здесь. Ты знаешь, что твоя мать предала нас? Нет. Он знал, но не хотел знать. Ворота города не закрывались, в них вкачивались сплетни, в которых бунтующие наступали ото всюду, но вороны… чёрные крылья гнали быстрей. Что теперь? Джейме сковал страх. Его убьют? — Взгляни! — Не успел Джейме спохватиться, как король схватил его за шиворот и, подталкивая, подтащил к столу. Удивительно, как в нём хватало силы — маленькому, хилому человеку роста пяти футов с крохотным авансом из семи дюймов. Удивительно, что Джейме сам, своими ногами следовал за ним. На массивный стол настелена карта, некоторые фигуры сметены, как грязная посуда. Пицель и лорд-командующий отступили. Совет начался давно, когда Джейме спал. — Видишь? — Эйерис ткнул его носом в чёткое переплетение линий — куда-то во владения Талли. — Видишь, кто присоединился к моему кузену, мальчик? Джейме не пошевелился. — Снимай панцирь. Вот и всё. Одеревеневшие пальцы размотали ремешки на грудине, шнурки на налокотниках. Всё полетело вниз. Звук прогремел оглушительно, однако Джейме казалось, что он снимает с себя доспехи из пуха. — Плащ. Белый кусок ткани упал к ногам. — Ваше величество! — воскликнул Пицель в ужасе. — Измена! — прокаркал король. Из плотоядной темноты король выплывал ореолом растрёпанных белых волос — цвета более нездорового, чем плащ, чем рыцарские доспехи вместе взятые, единственное, что не сбежало от его былой привлекательности. Челстед любил напомнить, что Таргариены — боги среди людей, Джейме приковал к Эйерису взгляд, чтобы видеть, который из Семерых выносит ему приговор — или все сразу? В этом мнения септона и Челстеда рознились. И что в нём божественного? Нос крючковатый и с горбинкой, лицо овальное и узкое, кожа на нём истончённая, плохо натянутая на череп, мало отличается от черепов драконьих — выглядит он хуже, чем бродяга с Блошиного конца. Высокий лоб, правильная рассадка глаз, надменно вздёрнутый подбородок, — остаточные черты, правда, подсказывали, что король был изысканным красавцем в молодости, но Джейме было не с чем сравнивать: к турниру в Харренхолле он давно не брился, не мылся, богатая мантия из красного гладкого бархата, украшенная богатой вышивкой из жемчуга, выцвела и потеряла былой блеск. Увидь его сейчас мать, пришла бы в ужас, не позволив ступить на порог в таком виде. Спровадила безумца спать и провела совет сама. — Твоя шлюха-мать собрала против меня армию. — Король всё более походил на паука вместе с тем, как уродливые ногти отвисали на лишние дюймы. — Почему ты не предупредил? Как смел ты удерживать грязные намерения своей матери в секрете? «Не смей называть мою мать шлюхой, ты, смердящий кусок дерьма», — вырвался горячий клич из сердца, вслух же — прошепталось: — Я ничего не знал, ваша милость. Из-за решётки рвался очаг: в постоянно изменяющейся материи огня Джейме увидел себя в доспехах — в золотых, а не в белых. Пламя, танцуя, размахивая алыми, жёлтыми, оранжевыми платками, выткало его на живом гобелене позади короля, обнажив Джейме меч и обагрив его кровью цвета багрянца, он стиснул пальцы на эфесе клинка… и разжал их обратно. — Колокольная битва проиграна, — прошипел король. — Динь-динь-донг! Этому моложавому кретину Коннингтону не хватило яиц разворошить осиное гнездо, в котором прятался мой дорогой кузен. Твоя мать им подсобила знатно. — Бунтовщики празднуют победу, пока верные короне люди мрут как мухи, — сурово присовокупил лорд Стонтон. Грифон опрокинут вслед за львом: Коннингтона лишили титула, земель, владений и, возможно, жизни. — Она предала не только меня, — продолжил Эйерис. — Но и тебя. Как же она зла на тебя! Ты больше ей не сын, слышишь? Вчера во дворе сожгли чашницу. Такое событие не носило характер чего-то необычного: сдружилось с обыденным, подавалось десертом среди основной трапезы дня. Чашница сплетничала — дескать, Железный трон отвергает Эйериса, недолго ему осталось, про это прознал Варис, или другой язык, закинув дров в королевскую мнительность. Костёр разложили рядом с площадкой Кухонного замка. Эйерис не торопился — не столько был важен результат, как сам процесс человеческой агонии, поэтому она долго висела с задранными юбками, прикованная цепями к столбу, то визжа, то плача, каясь в грехах, взывая к королевскому милосердию и умоляя простить её. Король наблюдал с небольшого алькова, цепляясь пальцами перила, приковав взгляд к пламени, почти не моргая, полностью передав себя праведному экстазу. Чёрные обгорелые кости, оставшиеся на столбе, Джейме про себя сравнил с неудавшейся прожаркой мяса — барашка, например, — и сам ужаснулся, как пребывание под одной крышей с безумцем изменило его. («А, может, это все мы — безумны, и только Эйерис сохраняет рассудок. Для его безумия безумно наше здравомыслие»). Костёр пылал до рассвета, а — где-то к середине — под мантией топорщится член — плод королевского неравнодушия было невозможно не заметить. Придворные отводили взгляды, не зная, куда деть стыд. Интересно, что думали советники, поголовно поддерживающие Эйериса: в рост Башни Десницы стоит ли у него, или он думает об Отце небесном, о его светлом лике. С Челстедом дела обстояли хуже, он был глуп и понятен в своей слепой религиозной вере: верил в доктрину исключительности, в которую, похоже, и сам Эйерис не верил. Россарт шептал королевскому воодушевлению на ухо: «Дышите глубже, ваше величество. Позвольте святому пламени проникнуть в вас». Позже король ушёл: уходил замаливать грехи предательницы в септу, набожно сказал Саймонд Веларион. Додрачивать к себе в покои, злорадно подумал Джейме. По-другому у него уже не стоит. Внезапно лорд Веларион пришёл на помощь: — Сир Джейме не ведал о помыслах матери. Прошу, государь, помилуйте его. Он не хочет, чтобы костёр разложили прямо здесь? — В глупости и честолюбии мальчишки виновен его юный возраст и воспитание женщинами, но к преступлению своего дома он непричастен. — Белый Бык защищал репутацию своей гвардии — не его. Вперёд вышел Россарт. Несмотря на высокий пост, который он занимал в доверии короля, одевался он просто, не чураясь низкого положения: одеяние из просторного балахона подпоясано обычным кожаным ремешком, голову покрывала шапочка из мешковины, под нею — холщовый налобник. Настоящее отражение Пицелю, совсем невысокое — такого роста Джейме достиг в тринадцать, а Россарт давно перешагнул порог пятидесятилетия, — ласковый человек, постепенно лысеющий, с мягкой вьющейся бородкой, словом, слово в слово выписан с историй о волшебниках, колдунах и принцессах. С той же добродушной улыбкой он полюбопытствовал о казни Джейме: — Кровь от крови предательницы умаслит богов, ваше величество. Отдайте сира Джейме нашим мудростям. Звёзды говорят, что новый дракон вот-вот родится на небе. Принц Ливен оказался смелее их всех. — Зачем вы привели его? — Джейме не сразу заметил его. — Простые гвардейцы не имеют права голоса. Речь шла не о том. — Молчать! — взвизгнул Эйерис. — Перебивать короля — плохая привычка, сир, — вежливо отметил Россарт. — Наш король добр и справедлив. Были ли вы столь неучтивы с отцом собственным? Король — отец государства и властвует над нами, как Отец небесный. Принц Ливен не удостоил говорящего и половины взгляда — Россарт для него был букашкой. — Я не спрашивал твоего мнения, идолопоклонник. Не смей упоминать Богов. Если мне понадобится мнение черни, я позаимствую его от шлюхи с Блошиного конца. — Не понаслышке знаешь о шлюхах с Блошиного конца? — усмехнулся Эйерис. Принц Ливен повысил голос: — Уберите мальчишку. Заприте его, отправьте в подземелья, — делайте с ланнистерским отпрыском, что угодно, но внуков Дорна не троньте. Мой брат отдаст вам войско, если вы отпустите Элию. — Я знаю твои грязные мыслишки. — Эйерис засмеялся и проказливо, как ребёнок, загрозил принцу Ливену пальцем. — Как только вы получите принцессу, спрячете её в своём Солнечном Копье, в своей дорнийской пустыне, вы тотчас предадите меня. И оплеухой отвесил специально для Джейме: — Слушай и запоминай, как взрослые решают проблемы, мальчик. Когда-нибудь ты станешь лордом заместо своего уродца-брата. — Принц Визерис и королева Рейелла отправлены на Драконий Камень. Той же самой меры я требую для своей сестры. — Королева Рейелла носит под сердцем ребёнка таргариенской крови! — воскликнул Веларион, тряхнув светлыми надушенными волосами. Челстед поддакнул трусливо: — Необходимая, своевременная мера!.. Известно, что королева Рейелла слаба здоровьем. Именно так. Сира Джейме же надобно использовать, как… — Пленника, — подсказал лорд Варис, заполнив требующую звука пустоту порханием надушенных одежд. Приказом короля он был вызван из Эссоса и теперь присутствовал на каждом совете. Эйерис сменил гнев на милость: — Убить? Вы смеётесь надо мной? Мальчишка — единственный наследник Кастерли-Рока. Если не он, то наследует его сестрица или уродливый карлик, эта насмешка Богов. Тайес не выпихнет из своей старой манды ещё одного. Мальчик останется со мной. Евнух зажестикулировал руками, восхваляя королевскую мудрость, но принц Ливен оставался непреклонен. — Ланнистеры переметнулись к бунтовщикам, но мой дом сохранил лояльность. Проявите же и вы благоразумие. Моё слово и слово моих братьев… — Ты? Ты достаточно благоразумен лишь для сношения с проституткой, — королевский язык знал, куда жалить. — Если ты подцепишь дурную болезнь, в моей гвардии станется на одного олуха меньше. Я слышал, от неё яйца распухают, всё тело идёт трупными пятнами и член больше не стоит. Что вы пялитесь, будто не знаете, тупицы? — спросил Эйерис. Сквернословом он был страшным, и мастерство слова было, пожалуй, одним его качеством, что получалось у короля хорошо. — Разве не знали про тайную усладу, милое увлечение нашего принца? О, вы знали, знали, и утаивали от меня. Если бы я не был добр, все вы давно отдали душу огню. Много есть способов расправиться с предателями, жаль, что я могу использовать только один. Ответь хотя бы ты мне, Хайтауэр. Почему твой протеже шастает по женским щёлкам? — он обратился к лорду-командующему. — Я говорил принцу Ливену о недопустимости происходящего, — Белый Бык вперил суровый взгляд в дорнийца. — На правах королевского шурина он велел мне не вмешиваться. — Как нарушаешь ты писанный закон сейчас, так и твой брат, и твоя ненаглядная сестрица. Вам не провести меня, нет, нет. Ваш народец малый, а гордыня ваша велика. Когда-нибудь она сожжёт вас дотла. Челстед! — выкрикнул Эйерис. — Слушаю, ваша милость. — Спой мне. «Он в глухую ночь оседлал коня, он покинул замок тайком», — завёл Эйерис гнусаво. — «Он помчался по улицам городским, ненасытной страстью влеком…». Челстед доблестно отрабатывал сохранность старой головы на плечах:       Он в глухую ночь оседлал коня,       Он покинул замок тайком,       Он помчался по улицам городским,       Ненасытной страстью влеком. Нарушая обет безбрачия, принц Ливен содержал любовницу: привлекательной куртизанке валирийской крови из Эссоса он купил богатый дом на Шёлковой улице, приставил личную гвардию, посылал стюардов за новыми платьями, подарками, украшениями и, пользуясь положением, сбивал бока коня, чтобы увидеться с ней по ночам. Джейме знал только по слухам: девица очень красива, светленькая, с пухлыми губами и умелым ртом, на щиколотках носит браслеты: один жемчужный, другой — серебряный, ознаменовывающие каждый поворот её грандиозного тела. Среди гвардии секретов не утаишь, но кто доложил королю?.. Варис, кто же ещё.       Там жила она, его тайный клад,       Наслажденье его и позор,       И он отдал бы замок и цепь свою       За улыбку и нежный взор. И всё же большего издевательства и помыслить невозможно. Его, королевского гвардейца, брата правителя Дорна, подняли на смех, принц взмыл к стропилам, поддерживающих потолок. Захлёбываясь, хохотал Челстед, ему вторил лорд Веларион, вино текло из носа Саймонда Стонтона. Варис, виновник происходящего, прикрывал рот пухлой рукой. В жутком единоборстве голосов Эйерис хохотал громче всех. Если бы все они сейчас, без исключения, облачились смелостью, собрались воедино, переработали неуверенность в мужество, Эйерис умер, война — завершилась, но человеческая слабость — субстанция не менее опасная, чем алхимическая смесь. Глаза их смотрели, но они были слепы, их руки двигались, но они представали жалкими калеками. То, что не осязаемым не было, и, как монарх корону, носило имя, по которому к нему обращаться боялись, вдруг прояснилось, назвало себя само: страх. Как положено, люди уступили неизвестное сопротивление известному страху перемен — в неприятном, но зато нынешнем мире, не разрушили его и не собрали нового, как поступить должно человеческим началом, создавшим законы, которым они следовали и от которых отступиться так боялись. Трусы. Какие же все они паршивые трусы. — Я требую вас остановиться. Именем моего дома. Не доводите дела до беды. — Конечно, принц Ливен! — радостно заверещал Эйерис. — Прошу вас, не наказывайте меня принц Ливен! Не желаете, чтобы я поцеловал ваш костлявый дорнийский зад, принц Ливен? — Мой брат запомнит, что, в час опасности и нужды вы отвернулись от него. — И что — что припомнит твой брат? Давай, наманди, что хочешь. Твоя сестра в моих руках. Помни об этом, когда осмелишься перечить мне. Так и передай своему брату. — Её могут убить. И её детей. Роберт не пощадит никого в столице после того, что ваш сын сделал с дочкой Рикарда. Он человек подлый и мстительный. — Значит, ты сделаешь всё, чтобы уберечь сестру. Ты же любишь её, правда? Я свою сестру тоже люблю. До того, как она поплохела, любил больше. Принц Ливен был небывало оскорблён. И без того смуглые щёки потемнели под загаром гнева, аккуратная тонкая бородка, над чьей изысканностью потешался Джейме, наоборот, сжала лицо, сделав его болезненно-острым. Не спросив разрешения, принц оттолкнул Россарта и направился к двери. Белый плащ стелился по полу. Лорд-командующий предпринял попытку заградить путь, однако король остановил его в свою очередь. — Пусть идёт! — рявкнул Эйерис, махнув рукой. — И заберёт свою шлюху подальше, — крикнул вдогонку. Любому другому он бы тут же вынес решение о сожжении… Но принц Ливен был дорнийцем, а дорнийцев Эйерис боялся и ненавидел. — Может, взять более расторопного гвардейца на его место? Что ты думаешь по поводу Золотых мечей, Челстед? — Ваше величество, но деньги… — Повысьте налоги. Ты мастер над монетой или я? — Если бы это было возможно! Велика вероятность, что… — Мне не нужны разговоры об экономике, политике, истории, философии, — о всякой брехне, выдуманной бездарями для бездарей, — сверкнул тёмно-лиловыми глазами король, — идите и победите. Джейме бы купил смелость принца — он тоже хотел уйти. — Кому ты служишь? — Эйерис повернулся к Джейме. — Вам, ваше величество, — соврал мальчишка внутри него. Его заставили принести повторную клятву в верности. Торжественно, с церемониалом, при свидетелях — как Эйерис и любил. Джейме опустился на колени, чтобы каждый убедился в его верности. Когда клятва слетела с губ, Эйерис сам поднял Джейме на ноги, расшалился, расхихикался, расцеловал в обе щёки, как собственного сына. — И думать забудь о доме! Теперь ты останешься со мной. Светало, и ноги сами отнесли Джейме в Белую Башню. Рухнув на койку, он сжал между зубов одеяло, и зарыдал, как ребёнок. Наутро к нему в келью ворвался Освелл Уэнт: принц Ливен уехал ещё до побудки, караул без него держать вдове сложнее. Джейме неохотно оторвал от подушки голову. Сутки ли прошли, одни, несколько ли? Сегодня Уэнт приходил к нему или всё-таки вчера? Ему было всё равно: война где-то там, рвёт и мечет во владениях Талли. Замок, ставший его маленьким миром, существовал в ожидании чего-то пасмурного, а, значит, в таком же настроении существовал и сам Джейме. На какой-то из дней ему выпала честь караулить Путь Предателя под противным серым небом в противном сером настроении. Прослужив в гвардии два года, Джейме наперёд знал, чем займётся: простоит, как столб, с час или два, пока Эйерис изволит завтракать, выгуляет разводной трап твердыни Мейегора, чтобы следующим днём вытянуть карту на повторение. Когда сир Герольд раздал обязанности в белой комнате, Джейме без позволения покинул пост, решив прогуляться. Твердыня Мейегора отгоняла от себя посетителей стеной коренных зубов — в двадцать футов толщиной. Под языком трапа, по которому Джеме шёл, резались зубы молочные, расчёска мелче и острее; горели глаза комнат. Если весь замок — живой организм, то Твердыня — не иначе сердце, или нарост, или, что более вероятно, организм внутри организма. Где-то в глубине томится принцесса, заперевшая себя своей волей, а все они, если так сравнивать — персонажи сказки, где король — не мудр, а безумен, колдуны таятся под личинами волшебников, прекрасный принц насилует северных девиц, и нет героя под знаменем, который придёт и спасёт всех. Серое небо натянулось. Скоро быть дождю. На разводном мосту Джейме натолкнулся на лорда-командующего. Джейме попытался его обойти. — Ты покинул свой пост, — сказал Белый Бык. Не скинет ли он его? У лорда-командующего лицо огромное, органы раскиданы в беспорядке, глазки, наоборот, маленькие и красные, сверлящие из-под поднятого забрала — Меня надобно запереть, — беззаботно пропел Джейме. — Я ценный пленник. Мне сдаться вам, лорд-командующий? — Твоя задача — не покидать пост без разрешения, избалованный сопляк. — Несколько раз он уже ловил Джейме за этим. — Моя задача — украшать замок, сир. Видите, какая погода стоит сегодня? Лорд-командующий ударил его. Перчатка прошлась по лицу в опасной близости от глаза. Джейме ощутил кровь на губах. За подобное на Утёсе наглецу отрубили бы руку… Никто словно не заметил. Два конюха спорили, вошёл ли жеребец в гон, кухарка ругалась на подмастерья, и даже шут, чья порода восприимчива к любой перемене в осадках, поспешил убраться прочь. В этом месте привыкли не замечать и большее. Поэтому и Джейме рассмеялся смехом звонким, точно горный ручей: — Быть чучелом для биться столь великого рыцаря — величайшая честь, лорд-командующий. — Улыбка, должно быть, ещё страшнее: он улыбается губами, измазанными в красном соку. — Я не буду умываться с неделю. — Надо быть осторожнее: Серсее нравится его лицо. В Белую Башню Джейме тоже опаздывал. Знал, что не давать повода судьбе, и всё равно явился на вечерню позже нужного. — Что с твоей губой, мальчик? — нахмурился сир Барристан. Джейме засмеялся с порога: — Неудачно спустился с лестницы. Такая причина вас устроит? Оставив пустой стул посередине для Эртура Дейна, отсутствующего, Джонотора Дарри, их оставалось четверо. Не хватало и принца Ливена. Четверо из девяти. Они теряют людей быстрее, чем Роберту удаётся внести сомнения в их сплочённые ряды. — Кто блюдёт покой короля в эту ночь? Старик, мудак и мужеложец, передразнил Джейме. — Вы чем-то недовольны, сир? — заметил лорд-командующий. — Едой. Спальным местом. Городом, пропахшим дерьмом. Белый Бык распрямился. — Выйди вон. Выйди вон, не то я вышвырну тебя своими руками. — Мальчишка не ведает, что говорит. — Джейме не просил, чтобы его спасали. Он лениво перечислил заслуги сира Барристана в уме. — Он сейчас же попросил прощения перед лордом-командующим. Джейме попросил. Невзлюбив его, Белый Бык выдавал работу позорную и грязную: спроваживать узников в темницы, выгуливать каменные мешки. Эйерис развёл вокруг себя Эйерисов поменьше. Он пояснил, когда Джейме был достаточно наивен, чтобы узнать о причине неприязни и, возможно, исправить её: «У тебя дурной язык. Ты не знаешь, что такое бой, настоящая битва. Король взял тебя из-за слова женщины, и ты об этом ещё пожалеешь». «Ещё бы не быть ему дурным. За его место в гвардии проплатили», — поддакнул Освелл Уэнт. Среди братьев по оружию его тоже не приняли. Этой ночью Джейме не довелась честь охранять покой королевской семьи, однако и поспать не удалось. Барристан Селми возник на пороге его каморки и произнёс: — Король зовёт вас к себе в покои, сир. — Как белого рыцаря? — Как наследника Утёса Кастерли. «Будущего заложника, — устало исправил Джейме, поднимая голову с койки. Он посмотрел на свёрнутый на стуле плащ, белый, как саван. — Или мертвеца». Оруженосец уже ждал за дверью, однако Джейме облачился сам. Меч ему не поможет. Барристан Селми остановил его у двери. — Не перечь. Если хочешь сохранить себе жизнь, слушай и делай, что он говорит. — Если Эйерис велит сплясать мне, сделать и это? — Рука, закованная в чешую, сжимала его предплечье, рыцарь возвышался на пьедестале мудрости, с которого Джейме тянуло его столкнуть. — Сделаешь и это, если потребуется. — Так в гвардии нынче блюдут обеты? — То, что произошло на совете — непозволительно, как и… — Он посмотрел на его губу. — Не давай лорду-командующему повода. И Эйе… государю в том числе. Государю в первую очередь. — Что-то случилось? — догадался Джейме. — Король назначил Челстеда десницей. Сегодня. Более место правой длани не пустует. — За его пение, разумеется. — Неудивительно, что это так: лучше Челстеда никто не лебезит. Совет разваливался. Советуют льстецы, дела решают глупцы. Поскорее бы город захватил Роберт. — Ты думаешь, что всё знаешь лучше всех, но послушай моего совета. Он нездоров. — Но он наш король, — заупрямился Джейме. — Разве не является его воля священной? Разве не короля вы спасли из Сумеречного Дола, сир? Сир Барристан отшатнулся, будто Джейме ударил его — снаружи он твёрд, а внутри размяк, что твой лимонный пирог. — Я пытаюсь уберечь тебя. Он убьёт тебя, если увидит неповиновение. Он надеется, что заменит ему отца? — А моя мать натравит весь Запад Эйерису на голову, если он что-либо сделает со мной. Настолько ли наш государь безумен? — Не прячься за женской юбкой, мальчик. Когда я покину столицу, тебе придётся защищать себя самому. — А вы вернётесь? — вяло осведомился Джейме. — Мы собираем армию у Красного Брода. Принц Ливен выступает вместе с нами. Значит, Эйерис прожал его. — Не будьте идиотом, сир мечтатель. Моя мать уничтожила Рейнов под корень. — «И вас она тоже уничтожит». — Я уезжаю завтра на заре. Не соверши ошибки. — Я не нуждаюсь в защите и советах старика. Пожалейте своих сил и оставьте мудрые советы для Роберта — иначе нам потребуется новый спаситель. — Джейме оттолкнул рыцаря и двинулся прочь. Джейме заранее настраивался струны лютни на мелодию, которую ему придётся петь — Эйерис редко принимал кого-либо без сопровождения — всегда рядом стояли либо гвардейцы, либо Илин Пейн — со времени недавного, порхал лорд Варис, защищая короля не мечом, но слухами и сплетнями. Однако на сей раз он был один. Король восседал в глубоком кресле закутанный в шаль с головы до ног. Спальня смежена с королевской приёмной, такой же мрачной, как и личина его покоев. — Долго ещё? — Потерпите, ваше величество. Дайте мази время. Не евнух — Пицель. Его присутствие легко распознать по старческому запаху, который не скрыть плотным слоем духов — запах невыстиранного белья, высушенной рыбы, который не познаешь и ни с чем не сравнишь, пока сам не постареешь. Джейме облегчился в душу — он не хотел видеть Россарта. Никто во дворце не желал видеть Россарта. Россарт говорил Эйерису то, что он хотел слышать: что светлый лик короля встанет во главе новой септы, нашёптывал о новой жизни, и что после смерти он обратится в дракона. — Ай! Осторожнее! — Висок Пицеля почтила награда королевской оплеухи. — Старый осёл. — Знаю, государь. Старые руки — не то, что в молодости. — Может, тебя отправить в Ночной Дозор? Или отрубить руки? Они ведь всё равно старые. Илину Пейну вот язык не нужен более. Идиот снова порезался о Железный трон. Школяры в Цитадели изучают таинство наук, а для мейстера врачевание вокруг бинтов и мазей. Новое восхождение сопровождалось новыми отметками. Умри ты уже, подначивал Джейме. Неловкость короля отвращала. Эйегон II опустился к подножию Железного трона после ожогов, полученных им в битве у Грачиного приюта. Здравомыслие велело и Эйерису остановиться, но не счистила с него плесень самодовольства, и он поднимался, каждый раз, с упорством, чтобы доказать, что он — король, что он всё ещё силён. Джейме встал возле резной решётки в виде драконьей головы. Дурная у него маскировка — король тотчас же его унюхал. — Проходи. Нет: не кланяйся. Не напоминай, как тебя зовут. Довольно мне поклонов на сегодня. — Взору Джейме открылись его руки, на которых для отметин не оставалось свободного места. Царапины наслаивались друг на друга, превращаясь в язвы, струпья, пятна под тонкой сеточкой шрамов, покрытой буроватой корочкой, которую Эйерис расковыривал, и вместо сукровицы из ран сочились кровь с гноем. На Джейме обрушилась темнота, ошмётки пыли, — не прятала, а гордо выворачивала состояние души хозяина. Топорщился балдахин над постелью. — Вот и всё, государь. — Пицель наложил последний бинт. Король поманил к себе Джейме. — Моя жена решила обмануть меня, представляешь? Написала письмо не мне, её мужу… своей невестке. — Королева Рейелла испытывает недомогание из-за беременности и не желает тревожить вас во время войны. Поймите её. Носить дитя — тяжкое бремя, ваше величество. — Не томи меня россказнями об этой паршивой шлюхе. Что с ребёнком? Всё ли в порядке с моим будущим драконом? Пицель засуетился. — Сейчас. Недавно на Драконьем камне разразилась гроза, ваша жена оповестила о ней невестку… — Мейстер близоруко сощурился. — Королева Рейелла очень дружна с принцессой Элией… Похвально, похвально… Где-то здесь она писала о своём самочувствии… Эйерис отобрал у Пицеля письмо. — Моя бесполезная жена должна вот-вот разродиться. Признаться, это редкость — в её-то возрасте. Мальчик или девочка, как считаешь? — Эйерис бросил письмо на стол. — Кого пошлют Боги, ваше величество. — Тайес не предупреждала, что ты такой тупой, — тонкие королевские губы сделались вдвое уже. — Она, верноте, кусает локти, что породила на свет таких никчёмных детей. И как ты собираешься защищать меня, скажи на милость, если говоришь заученно, как… как там называется эта сраная пёстрая птица? — Попугай, ваше величество. — Спасибо, Пицель. И почему ты всегда не можешь быть так полезен? Вы все говорите одно и то же разными словцами. Пожалуйста, ваше величество, да даруют вам боги долгих лет жизни, ваше мандачество, — передразнил Эйерис и пожаловался: — В этой жизни меня преследуют сплошные разочарования. Шагая словами, всё глубже заходил в дремучий лес, в котором до него сгинули многие — любой разговор с королём проходил на неустойчивой почве. — Девочка станет надеждой дома Таргариенов, государь, — подобострастно раскланялся Пицель. — Если обвенчать её с принцем Визерисом… — Если это окажется девка, я начиню свою жёнушку сызнова. — Череда выкидышей должна была остудить спесь Эйериса, но слабость не шла королевскому самолюбию. — Зачем Боги создали женщин, если они не способны исполнить единственную задачу? Пицель одобрительно закряхтел. Король неотрывно, немигающими, как у змеи, глазами смотрел на Джейме. — Умолкни, — велел он наконец сквозняку, скривившись. Скрипение прекратилось. Эйерис снова пребывал в плохом расположении духа. Он вопросил капризно и нетерпеливо: — Ты принёс? — Как вы приказали, — Пицель с готовностью извлёк из рукавов стёганый мешочек — купцы носят в таких звонкие монеты, придворные дамы — гребни, простолюдинки — ключи от домов, заколки для волос. — Новая партия из Йи-Ти. Джейме знал, что это. Для двора не осталось не замеченным пагубное пристрастие короля. Эйерис же омолодился до ребячества мальчишки. Обрадовавшись, растянул шнуровку с той же страстью, что и многочисленные завязки на корсете придворной дамы, рассыпал содержимое на столе. Белый порошок окропил столешницу. Руки короля нервно подёргивались, пока он рвал письмо жены пополам (вот почему он не швырнул его в огонь), сворачивал в трубочки; глаза захмелели, влажно поблёскивая. Он похотливо облизнулся. — Не так много, ваше величество, — запротестовал Пицель, когда Эйерис уничтожил половину из того, что успел высыпать. — Такое количество за один раз… Король, не слушая, занял правую ноздрю пальцем, всасывая порошок через левую, как запах весны. Если его хватит удар, всё закончится, понял Джейме, и отчаянная надежда протрубила у него в груди — если его дед скончался, поднимаясь к любовнице, почему не может и Эйерис покончить с собой, сам, своими руками? Во рту пересохло. Он уже перешагнул в момент, когда из носа просачивается струйка крови, он хватается за горло, стягивая петлю, которой нет, а потому и вырваться из захвата — не получается, щёки покрываются румяной корочкой, что-то греет их изнутри, взгляд темнеет и не вспыхивает больше. Пицель думал о том же — только действовал по-иному. — Ваше сиятельство, но вы можете… — Пшёл вон. — Эйерис не был настроен говорить. — От тебя за милю несёт разложением. Уйди с глаз. Джейме видел детально, как тает снег опиума под королевским носом. Похоже на летучий порошок, которым развлекают публику на базарах фокусники: перемолотый мак с добавлением мускуса и пряных специй сильнее воздействовал на его разрушенное сознание. Пицель увещевал, что специи, опиум разбавляющие, содействуют мужской силе, но Эйериса беспокоило не это. Король опустился в кресло. — Слышишь, мальчик, — он стал расслаблен, черты разгладились, порошок проник голову, переселился в тело, подарив умиротворение, в обычной жизни королю недоступное. Эйерис стало устроил голову на сгибе руки. Свет выстраивал вокруг него незаконченный образ Эйериса I. — Твоя мать выступила против меня. Джейме сглотнул ком в горле. — Она бросила тебя. Не послала ни вести, ни ворона... Ты ведь знаешь, что происходит с предателями, мальчик? Какое я должен вынести тебе наказание? — Давая клятву королевского гвардейца, мы отрекаемся от семьи. — Если и способен на противоборство, то на такое: взрослый человек внутри него, которым он хотел быть, обладал силой, младенец, которым он был, лепетал несвязной цепочкой слов. — Нет. Скажи мне, как ты думаешь. — Зачем, ваше величество? — Джейме надоело врать. — Если желаете лести, позовите Россарта. Я ничем не смогу развлечь вас. — Действительно — зачем? — вздохнул Эйерис. Он отмахнулся, будто слова были мухами, а он отгонял их во время жаркого знойного дня. — Признаться… — король надул губы. Просидел так с мгновение и, надувшись, поднял взгляд на Джейме: — Мне просто не с кем поговорить. — О чём вы хотите поговорить со мной, ваше величество? Желаете выслушать о смене ночных горшков в опочивальне? Сир Хайтауэр изощрён в выборе наказаний. — Хочешь вина? — спросил Эйерис игриво. — Я на службе. — Брось! — Стол изящными коваными ножками, напоминающие туфельку из поросячьего копытца, с которого Эйерис брал кубки, раздваивал пол. — Эртур Дейн заглядывается на беловолосых мальчиков, а дорнийская змея трахает простолюдинку: я даже ему завидую. Разумеется, ты хочешь. — Он налил. Приняв бокал из забинтованных рук короля, Джейме просмаковал глоток. — Не нравится? — Король как будто бы расстроился. — Сухое, — проговорил Джейме, копируя отстранённую манеру матери. — Война разорительна. Теперь вином нас спонсируют дорнийцы — не красное, а моча, будь оно проклято. Дорнийцы умеют делать хорошо две вещи: сражаться и трахаться. На большее они и не способны. Такую бурду мы пили только во время войны Девятигрошовых королей. — Вы принимали участие лично? — Джейме немного заинтересовался. — Конечно. Впрочем, я понимаю твой интерес — все мы были такими же. Когда я выиграл шпоры в пятнадцать, Стеффон Баратеон посвятил меня в рыцари. — Настоящая война похожа на турнир? — Ненавижу турниры, — вторя ему, проговорил Эйерис шутливо. — Самый гадкий пережиток прошлого, у нас оставшийся. Что занимательного в том, когда два переростка дубасят друг другу на потеху публики? — Если я вызову на поединок и хорошенько отдубасю Роберта, вы отпустите меня домой? Вино слишком быстро подействовало на него. Поднявшись на ноги, Эйерис пропутешествовал к Джейме с улыбкой. — Разве я лишу Тайес смазливого личика её сына? — И прикоснулся к нему почти полюбовно: — Нет, нет. Единственное, чем дорожит твоя мать помимо денег — это её репутация. РЕ-ПУ-ТА-ЦИ-Я. — Он похлопал Джейме по щеке, как собаку. — Разве ты до сих пор не понял? Я не дам ей возможности ответить за предательство так просто. Неразумно, сказала мать, и, как обычно, оказалась права. Джейме успел пожалеть — тысячи, сотни, десятки, и, чем меньше причин для перебора у него оставалось, тем яснее всплывала на поверхность причина, повторяемая матерью, им отталкиваемая, что он был слишком молод, слишком глуп. Когда-нибудь об его глупости сложат песни — о дураке прекрасную песню. После рождения Тириона отношения матери с королём испортились окончательно, и Серсея заявила, что лучшего момента им не найти. Мать ни за что его от себя не отпустит. «Ты будешь лордом Джейме, и всю жизнь проведёшь, копаясь в бумагах, считая золото». Поначалу это не убедило Джейме: он никуда не хотел уезжать, бросать Тириона только-только начавшего говорить. Тогда сестра пришла к нему в сорочке, открывающей больше, чем скрывающей и, пока он занимался её пышными грудями, она — занималась его карьерой: «Ты станешь рыцарем, и мы будем с тобой, как сир Эйемон и королева Нейерис». Год оказался ложным, слова короля — тоже. Эйерису не был интересен его меч, только досаждение матери. Противостояние в семье на Кастерли-Роке тоже не уступило бы битве на ристалище. Джейме хотел: стать рыцарем, громким именем расплатиться за приключения. Мать хотела: усадить его за свою жизнь. Учёба давалась Джейме с трудом. Как-то мать дала посчитать цифры в смете — это было не более, чтобы проверить его способности. Счета было лёгкими. «Я не понимаю, что это, матушка, — признался Джейме после нескольких попыток. — Можно я пойду тренироваться с сиром Аддамом?» Он никогда не забудет этот взгляд — и, вспоминая его по истечении лет, думал: позволила она его нарочно, чтобы осадить сына, или он отвалился от маски холодности ненароком? Это была не злость… разочарование. Она молча собрала бумаги. «Я чем-то расстроил вас, матушка?» — спросил Джейме. Мать сказала: «Нет», но правдиво было: да. Расстроил. Расстроил больше, чем кто-либо. Позже, за дверью, Джейме подслушал разговор с мейстером Крейленом: «Мальчику не передался ваш склад ума, миледи. Он не пойдёт по вашим стопам. Позвольте жить ему, как ребёнку, госпожа». Мать больше не пытала Джейме цифрами. Однажды, найдя за ними Тириона, изучающего её бумаги (он пробрался в кабинет незаметно, пока служанка меняла бельё), так выпорола мальчика для битья, что тот с неделю не смог сидеть, а Тирион плакал и просил прощение до тех пор, пока юнец не заверил, что не обижается на юного лорда, что наказание ему — в радость, ведь благодаря плате в триста лун (примечательно, что, два года служа белым рыцарем, Джейме получал столько же), его мать не бьёт его за бесплатно, а сестра не выйдет замуж за лодочника втрое старше её. Мать требовала от Эйериса вернуть сына, будто он был неверно передаренным приданым в той смете, что дала посчитать, ошибкой, которую можно исправить, но король только расхохотался ей в лицо: «От тебя даже сын сбежал. На какую помолвку с принцем ты рассчитывала?». — Ты на неё не похож. — Король между тем задумчиво оглаживал некрасивую куцую бороду. Если бы Эйерис знал, сколько раз видел эти слова в тусклых глазах матери, немой укор, там и остающийся, чтобы навсегда не повредить отношения матери и сына, держащиеся на родственной связи, он бы засунул штопор себе в нос. — А вот на своего отца — вполне. У него тоже был сплошной ветер в голове. Твоя мать давно плюнула мне в лицо за унижение, которое ты перенёс на совете, но ты — ты пошёл в отца. У тебя его глаза. Эйерис закачал головой из стороны в сторону, точно сила его постоянно бдящего ума отягощала плечи. — Джон, Джон, милый Джон. Представить не могу, как такая исключительная женщина отдала себя такому посредственному мужчине. Но твой папаша тоже не промах, не считая того, каким идиотом он был. Так сбежал, что твоя мать никогда не доберётся до него! — Он рассмеялся. В присутствии матери об отце не говорили. Джейме почти его не помнил в окружении людей, притворяющихся, что не помнят. — Впрочем, тебе же лучше. Тебе никогда не узнать, что такое пытаться превзойти своего отца. — Ваш сын задавался тем же вопросом, государь? — усмехнулся Джейме. — Рейегар? — Эйерис презрительно фыркнул. — В Рейегаре от меня столько же, сколько в выгребной яме лепестков роз. Он пошёл в беззубую породу Рейеллы. Визерис куда более походит на короля. Бремя родителей, когда из детей выходит что-то стоящее. Король задумчиво постучал ногтями по лакированному столу. — Рейегар родился в ту ночь, когда в Летнем Замке случился пожар, и моментально вбил себе в голову, что, если не удалось у кучки безумцев, получится у него. Папаша много сделал для королевства, но со своей башкой жил порознь. Он слышал… — Эйерис приставил к виску пальцы, будто силился вытащить что-то мешающее из черепной коробки. — Голоса. — Голоса? — не понял Джейме. — Да, такой… звон, знаешь? Будто септон и Неведомый отбирают колокольную верёвку друг у друга, и каждый голосит на свой собственный лад, перекрикивая друг дружку. От этого воя некуда деться, пока не сделаешь то, что они тебе говорят. Вроде такое было и у моей бабки, только вдвое хуже. Ты знаешь, что они хотели сделать, там, на новолуние в Летнем Замке? Они собирались воскресить драконов. Старый безумец — мой дед — верил, наше былое величие тоже можно воскресить, будто починить башмак. Последние драконьи яйца украла Элисса Фарман в Эссос, но у него были свои: семь драконьих яиц, все старые и невылупившиеся, твёрдые, что твой камень, мёртвые. У моего деда Эйегона была целая свита приближённых: астрологов, идолопоклонников. Не помню, откуда он этого понабрался: вдохновился вещим сном, как распространено у нас в семейке, или очередная лесная ведьма нагадала ему. Вещие голоса мне не снятся, голосов нет — только вот плохо очень. Мне плохо, когда я засыпаю и просыпаюсь, и даже сон не даёт мне успокоения. На сердце странно тяжело. Иногда я сам не понимаю, придуманная ли болезнь грызёт меня. Правильный ли я Таргариен?.. Мне было всего пятнадцать, когда дед собрал всех в резиденции — меня, сестру, отца, сира Дункана и ту проклятую лесную ведьму. Всё хранилось в строжайшем секрете, и, с течением дней, отлетавших до затмения — вся моя семейка пребывала в возбуждении — им казалось, что на этот-то раз всё получится, стоит только правильно захотеть — этим обманываются все люди, — и весь мир застыл в ожидании чего-то грандиозного. Я не хотел ехать — Рейелла хотела. Я знаю, о чём вы думаете — прекрасная принцесса замужем за мной. Она-то ратовала громче всех. Высчитал всё: построение звёзд, созвездий, фазы луны перед обещанным затмением. Чтобы всё получилось, на небе должно появиться знамение — теперь Россарт говорит, что мои предки ошиблись, и знамение грянет при моём правлении, оно уже близко. Дело в том, что драконьи яйца невозможно воскресить без жертвы. Что только с ними не делали: оставляли в огне на месяц, топили углём, читали заклятия, молитвы — и всё без толку. Тогда мой дед, коронованный идеями о собственном величии, обратился в самые отчаянные уголки человеческой беспомощности — к шарлатанам, фокусникам и колдунам. Он выписал из Волантиса Верховного жреца Рглора. Этот старый хрен с лысой головой сказал, что воскрешение драконов невозможно без жертвы. За всё нужно платить. Человеческая кровь подходила лучше всего. Семь жертв — по одному на каждое яйцо. Девок выбирала моя мать лично, юношей — мой отец. Не помню, кто среди них был — вроде бы, одна из племянниц Вебберов, и помню, что все происходили благородных кровей. Это считалось самым основным. За плату и сохранение секрета отдавали детей сами. Двести золотых драконов! Детям сказали, что их берут на обучение ко двору. Девки выбрали свои лучшие платья, мальчишки грезили боевыми свершениями, как ты когда-то грезил Эртуром Дейном. Вдруг от крови простолюдинки произойдёт немощный дракон? Простолюдины ведь не такие как мы, считала мать. Ответить мне, Ланнистер, означает одна потраченная жизнь перед благоденствием многих? Семь яиц, семь Богов, семь драконов, драконов они собирались получить. Мне и сестре, отцу с матерью, моему нерождённому первенцу, ну и деду, конечно. Рейегар всё портил уже тогда — Рейелла вот-вот собиралась разрешиться от бремени, и дед счёл это знаком: пора. Простое совпадение. Я до сих пор помню, как они визжали. «Смотри внимательно, — сказала мне мать. — Так возрождается величие». Что делала моя сестра, спросишь ты? Она прикрывала глазки, шепча молитвы для упокоения их душ. Для успокоения душ! Возрождение дома Таргариенов было важнее каких-то девчонок и мальчишек, которым обрубили жизнь. В молчании и кроется опасность. Когда я спорил с отцом, матерью и дедом, она молчала. Он хотел оживить драконов, а всего лишь подпалил дворец, ха-ха! Другими словами, все гнилые яйца оказались в одной корзине. Вырядились в чёрно-алые цвета нашего дома: отец с матерью в чёрно-алые, мы с сестрой – в ало-чёрные. Дед стоял в чёрном весь. Корона сияла на его голове. Церемония представляла следующее: на алтаре кристалл, драконьи яйца окружили свечами и обнесли чёрной тканью. Перед тем, как прикоснуться к нему и встать в круг, порезали руки по валирийской традиции, чтобы кровь, ка и наши души — соединились. Мужская половина раскурила ладан из тиса, женская — из чёрного тополя. Жрец крикнул: «Jaqiarzir naejot se perzys!». Мы, паства, воскликнула: «Jaqiarzir naejot se perzys!» Моя мать — принцесса Шейера — будущая королева через пару часов, прошествовала к алтарю в чёрной вуали с чёрными кружевами, простёрла руки со столь довольным лицом, точно ей нализывали, — вся она точно готовила себя для этого момента: «Māzigon, almighty perzys jaes! Kostagon se gifts īlon emagon maghatan ao sagon rūsīr ao forever. Rūsīr these gifts nyke seal aōha spirit. Hail, o Rglor!» Потом пироманты растопили дикий огонь. Им следовало помнить, что дикий огонь — стихия неспокойная. Когда семерых жертв подожгли, шторы занялись вместе с ними не смогли его потушить, как бы не пытались, и этот огонь — настоящий, затушил огонь их пламенные мечты. Селми врёт, что совершилось предательство — когда поняли, что церемония обернулась крахом, началась сумятица, все бросились прочь. Мне и сестре это удалось, Рейелла разродилась прямо там, и я держал её за руку, пока будущее падение дома Таргариенов вылезала промеж её ног. Кому-то не повезло. Дед, инициатор торжества, сгинул в огне вместе с сиром Дунканом Высоким, его девицей, Словно Боги воспротивились богохульству: они чтят жизни невинных. Я видел, как они сгорали — все до единого. Дикий огонь ободрал кожу сжигаемым, они кричали, и, чем громче, тем и он, насыщаясь, вспыхивал всеми оттенками зелёного, в нём бежали львы, лоси, носороги, сгорало всё дурное, некрасивое, грязное, и не было на свете зрелища отвратительней и прекрасней. Ближе к концу дослушивал Джейме со скукой. В Летнем замке и вправду случился пожар, но драконов никто не воскрешал — так говорил мейстер Крейлен, а мейстеру Крейлену Джейме доверял больше, чем Эйерису. Они умерли сто лет назад, и их останки выставлены в Тронном зале. — В моей семейке все — либо чокнутые, либо слабоумные. Кто выдумал жениться на сёстрах? Мои родители вернули эту мерзкую традицию. Одно из немногих положительных сторон моего деда Эйегона. К этой мерзкой традиции он питал особенную неприязнь. — Но вы же женились, — хмыкнул Джейме. — У меня была веская причина. Дед был прав в том, что наша сила — в исключительности. Если драконы подчинялись нашей воле, то подчинятся андалы, ройнары, Первые Люди, вся та нечисть, что обитает за стеной. Только вот время драконов прошло. Что означают заслуги былого, когда ничего другого мы предоставить не можем? Наша власть держится на поддержке Дарри, Веларионов и Коннингтонов. Дом Веларионов почти умер, Дарри предали, Коннингтоны оказались трусами. Даже дорнийцы смогли убить дракона — маленький народец, а непокорный, и сколько проблем доставляет. Нам нужно было мыслить глубже, действовать — шире. Наше величие держаться на великих свершениях, а не на гигантских ящерицах. Мы могли бы создать Банк, превосходящий Бравосийский, отдать Хайтауэрам лучшие умы и изучать науки. Я сделал женщину десницей — и сколько лет мы прожили в мире! Когда драконы исчезли, величие пошатнулось. Старки же не объявляют, что заместо мечей за них будут драться волки. Лютоволкам посрать, что они у Старков на гербе. Рейегар обрюхатил девчонку, и что-то я не вижу волков у ворот. — Дочку Рикарда? С чего вы… — Конечно, обрюхатил. — Эйерис немного поёрзал в кресле. — Ты ещё тупее, чем я думал, если сомневаешься — видишь ли, сестрица Дорана больна болезнью богатых ленивых женщин: много жрёт и не толстеет. Дорнийская змея не смогла родить третьего, а нужно именно три. — Он показал на пальцах. — Рейегар помешался на пророчестве: он ел, спал, отсиживался в сорите и всё мечтал, мечтал о своём величии. «Рождённый в тени Летнего Замка»! Он не видел ничего, кроме пророчества. Ты думаешь, просто так он назвал детей Рейенис и Эйегон? Мать полоскала ему мозги. Кто, как ты думаешь, кто настаивал на нашем браке? Потом она об этом пожалела. И жалеет до сих пор, что её младший братец не исполнил надежд. Читала книги про драконов. Я пробовал говорить; я пробовал бить; не помогло ничего. Я знаю, почему люди его так любят. Он ведь развязал войну. Вонючий кусок дерьма. Если бы мой сын потрудился дойти до борделя, ничего не было. Эйерис резко поднялся и заходил по покоям; у него была привычка действовать, когда мысли одолевали его, заявляющая короля, как человека творческого и нервного. — Я был прав, когда ставил эту дорнийскую суку у себя. Так бы они все предали меня. Доран слишком осторожен, Оберин готовит Дорн поднять восстание. И это все союзники, которые у меня остались! Главный союзник дома Таргариенов — огонь. — Если вы уверены, что ваш сын — виновник. И если вы… — Рейегара? — возмутился Эйерис, отпрянув — перед лицом застыл призрак руки, готовый обрушиться на его щёку. — Он вонючий кусок дерьма, но он остаётся моим сыном. Ты так ничего и не понял. Мы — правящая династия, и это мы придумали Доктрину исключительности. Я буду удерживать столицу до последнего человека, держащего меч, чтобы отстоять то, что принадлежит мне… как когда-то сделала твоя мать. Лиловые глаза короля загорелись. — О, я помню! Двадцать лет назад. Нескладная, долговязая девчонка, на которой платья сидели, как на лошади. Тогда она ещё не стриглась коротко. После смерти твоего отца лучшая часть её умерла, а Тайес никогда не признавала полумер. — Тётки говорили, что вы призвали её после поражения Рейнов, — решился Джейме, — если вы дадите мне перо и чернила, я напишу, что вы не грозились причинить мне вреда. Всё ещё возможно исправить. Эйерис взбодрил опиумом ноздри. — А твои тётки говорили, что я трахал её? Эйерис стряхнул на костяшки остатки опиумной пыли. — О, нет. Конечно, нет. Неподобающий разговор с детьми. Поначалу в нашем ближнем окружении шептались о свадьбе, но папаша готовил для меня иную невесту. Нижние губы у неё отвислые, грудь могла бы быть покрасивей, как у твоей тётки Титы — впрочем, Тайес высокая — этого у неё не отнять. Высокие женщины — настоящая редкость. Джейме потерял дар речи. Эйерис это заметил. — Ты удивлён? Скажи что-нибудь. «Ты лжёшь». — Если ты думаешь, что я обманываю тебя, — с удовольствием продолжил он, решив, что если Джейме молчит, то говорить будет он, — то ты заблуждаешься. Порой самые безумные сплетни оказываются правдой — в этом суть. Это я целовал её после маскарада в Бальном зале королевы, и я даровал длань десницы. И я лишил её невинности, а не твой отец. Так выпьем же за твою мать и её маленькие титьки! — И осушил кубок с вином залпом. Череп приготовился лопнуть: мозги, вино и опиум замесили в одну массу, зрачки страшно расширились до радужки глаза; Джейме с ужасом переставил свою голову на его шею, однако вынес и не отвернулся. Продолжал смотреть. Эйерис утёр рукавом мантии рот. Он зашатался. — Вам плохо, ваше величество? Мне позвать мейстера? — Нет, — забормотал он. — Я прекрасно себя чувствую. Прекрасно. Оно отступает от меня, только когда я радостен или пьян. Нет. Больше никаких писем. Я никуда тебя от себя не отпущу. И, когда враг появится у наших ворот, ты останешься со мной. А потом сказал то, чего не стоило: — Я хочу получить голову твоей матери, — подобострастно прошептал Эйерис, привставая на цыпочки. — Принеси мне голову твоей матери. Ты сделаешь это ради своего короля? Его рука заползала под доспех, слова — под кожу. Не понять, что возбуждало его — казнь, огонь, опиум. Или его мать. Едва шевелящиеся губы — остановились на расстоянии поцелуя. — Так приятно… иметь при себе напоминание… Если ты думаешь, что сумеешь обмануть дракона… — Я думаю, что моя мать придёт и свернёт вам шею, — выпалил Джейме. — Вашему правлению наступит конец. Если тронете меня хотя бы пальцем, вас навсегда запомнят, как короля, обосравшегося на собственном троне. Вы думаете, что вы — дракон, ваше величество? Так отдайте приказ. Снесите мне голову. Сейчас. Вызовете Илина Пейна и своими глазами убедитесь, каким крахом обернётся ваше правление. Король расплакался. Он был весел и вдруг сделался печален. — Что мне делать? — вопросил он. — Скажи мне, что! Взрыв, перемена настроений, будто после солнца грянула буря, за дождём — снег, был столь неожидан, что Джейме отшатнулся, но, вопреки испугу, остался стоять на месте, точно кто-то невидимый поддерживал его со спины — сквозь невидимость видел и Эйерис, обращаясь к целой свите, но позади стояла пустота, а в покоях не было никого, кроме него и Джейме. — Разве я хотел всего этого?! — Книги, которые он не читал, документы, которые он не подписывал, — вихрь бумаги полетел на каменный пол. Кричал он так громко, что вся комната тряслась и трещала, как два очага вместе взятые, но всего этого было недостаточно, чтобы передать силу крика, показанного свету. Безумие охватило его пожаром. Смеясь и плача, плача и смеясь, Эйерис рассыпал опиум по столу и втёр сразу горстку. — Разве я не достоин? Чтобы они любили меня так, как Рейегара? Они всегда любили Рейеллу больше. Теперь они любят Рейегара больше. Почему всё получилось так, как получилось? — пожаловался он. Джейме не мог ни помочь, ни сделать хуже. В смятении он вдруг ощутил власть над человеком, властвующим над ним самим, над королевством, над всем миром. Эйерис в его ответе и не нуждался. — Посмотри! — Он выставил вперёд себя изуродованные руки. — Что со мною стало… — Государь, обратитесь к Пицелю. У вас из носу идёт кровь. Хотите, я позову его? — Я не хотел, — оправдываясь, прошептал он в диком отчаянии, — я не хотел. Я хотел пить, танцевать на балах, гулять на маскарадах. Я был всего лишь подростком, когда меня насильно заставили поехать в Летний замок. Чтобы люди… любили меня. Любили так, как любят Рейегара. Его они любят только потому, что я плох. — Почему вы согласились жениться? Зачем поехали в Летний замок, если не хотели? — Я хотел трон, — признался король. — Старшая сестра, — он обливался слезами. — Отец бил себе в голову, что в нашем с Рейеллой потомстве родится принц-что-был-обещан. Они собирались лишить меня наследства… Потом я познакомился с твоей матерью. Голос переливался плаксиво: — Я никогда не любил её. Я пытался быть добрым, но Рейелла… она не такая, понимаешь? Она хороша и добра, но я не могу навязать себе любовь силой. После женитьбы на я предлагал ей стать второй женой. Но твоя мать не желала и слушать. Если бы ты был моим сыном… Он посмотрел на Джейме с надеждой. — Если бы можно было что-то исправить. Почему я? Почему я должен расплачиваться за безумие моих предков, которые в нём были счастливы, а я — несчастен? — Напишите моей леди-матери, ваше величество, — перебил Джейме. Он позволил смотреть на его метания с жалостью. — Я написал ей десятки писем! — прорычал Эйерис. — Она не ответила ни на одно. Твоя мать — мстительная сука, мальчик. — Вы разбили ей сердце, — процедил Джейме и добавил: — Вы сами сказали. Король пришёл в бешенство. — Я?! Тайес не любила ничего, кроме власти. Власть и золото. Тебе ли не знать. Человеческие судьбы для неё — как фрукты и овощи. Всё, что угодно, можно купить! Не потому ли твой отец повесился? Хоть кто-то это сказал. — Я храню все её письма! — Эйерис подлетел к тумбочке, вытолкал ящик. — Вот! Вот ещё! — он швырнул в Джейме сноп бумаг — уже старых, тронутых желтизной. Писем было так много, что Джейме приходилось уворачивался, как от стрел, летящих в него, но Эйерис всё доставал и доставал новые. Удивительно, что он до сих пор хранит их все. Одно попало в очаг. — В огонь! Правильно, да! В огонь! Всё — в огонь! Как в Летнем замке! Когда с письмами было покончено, Эйерис рассмеялся и стёр кровь из носа рукавом. — Послушай моего совета мальчик. Не женись никогда. Пей, трахайся, заводи бастардов. Хотя этого… ты уже избежал. Он опустился в кресло, обессиленный. — Мы же не победим, да? Старки, Ланнистеры, Баратеоны, Аррены, Талли объединились против меня. Мы проигрываем битву за битвой. Я могу положиться только на Жирного розана и дорнийцев — и только потому, что вовремя пленил Элию. Бедная девочка, твоя мать убьёт её. Все… предали меня. Все — бросили. Джейме — не бросил. Так, как он, ещё не заходил ни один человек до него, и, если не зайдёт он, то не простит себе ни за что. — Если я сдамся… — Король схватился за голову. И довершил со всхлипом: — Меня помилуют? Нет. Не помилуют. — Помилуют. Им завладел голос матери, ложь принадлежала ей, ему — наконец-то выпала возможность вынести верное решение в смете. Видно, что мысль о поражении давно зрела в его голове. Сдайся, сказал Джейме, не зная, к чему обращено — к сдаче города или ему самому. — В отличие от своей матери, Джейме, — Эйерис сложил на груди уродливые руки. — Ты совершенно не умеешь врать. Опиум кончился. Эйерис с грустью посмотрел на столешницу и прикончил вино. — Я никому не расскажу, — вырвалось почему-то. — Ни одна живая душа… Я клянусь вам. — Что — расскажешь? Я тебе что-то говорил? Шутит ли он? — Ты выпил моё вино. Посмотри на себя: ты пьян и едва держишься на ногах. Ты ведь на службе, Неведомый бы тебя побрал. — Я слышал… — Нет, щенок. Ты ничего не слышал. Голос возвратил гнусавость, не жалостливость, душа снова оделась. Он попал в плен королевского безумия. В Джейме вперились королевские глаза — тёмно-лиловые, необычайно острые, готовые в любую минуту то осыпать почестями, то вспыхнуть огнём. — Пшёл прочь. Оставь меня одного, мальчишка, от тебя воняет львами. Передай им всем — Велариону, Стонтону, Пицелю, Челстеду, в конце концов. Только Россарт по-настоящему верен мне. Я не сдам город. Если предки мои горели, я сгорю вместе с ними. А вы сгорите вместе со мной.