Оксюморон

… На ночь я почти всегда читаю Пушкина. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует. Я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине. Если бы я его встретила, я сказала бы ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь… Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идёт с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: «Оставь меня в покое, старая б… Как ты надоела мне со своей любовью». Дмитрий Щеглов

***

      Тсу-на-еши.       Позволь узнать ответ на один любопытный вопрос. Когда-нибудь был ли ты моим Небом?       Если управлять чужими чувствами настолько легко, мог ли он внушить ощущение гармонии между хранителем и связывающим атрибутом? Хах, это было бы так смешно.       До истерического смеха.       Потому что это означало, что вся моя сознательная жизнь могла оказаться обманом профессионального мастера.       Раньше он представлялся тёмной лошадкой, прячущей заветный ход за спиной, теперь же я предельно ясно понимала, что Савада игрок.       По крайней мере, эта шахматная доска в виде реальности принадлежала полностью его ловким, хрупким пальцам.       Пускай иногда становится страшно.       Страшно от того, что я в чужой игре играла не самую серую роль.       Просто оставьте меня в покое.       Видимо, понятие совести ему в таком случае неизвестно. Отобрать истинного хранителя подобно разрыву частицы жизни его Неба, сердце сжималось от неопределённости.       Было немного жаль вечно весёлого Рехея. Насколько же ему неприятно быть обделённым столь важным для пламени человеком?       Впрочем, я считала, что у нас равные права, как у всех хранителей. Так сильно ошибаться ещё не приходилось, потому что Тсунаеши выделял меня.       Причём делал это не столько чётко, сколько искусно незаметно. В пору было бы восхититься данным умением.       К сожалению, сил, как и веры, на восхищение не остаётся, только глухая злоба и отчаянное бессилие.       Как бы жалко это ни звучало, но у меня связаны руки.       Можно пытаться ещё бороться, строить перспективного детектива и сыщика в одном лице, но какой в этом смысл? Он ведь в итоге попросту вытравит подобные побуждения из головы.       Если уже не сделал этого.       Хочется избежать элементарного общения, но организм нуждается в его пламени.       Савада вёл себя, как обычно. Улыбался, рассказывал о новых привезённых из Китая сладостях и делился впечатлениями о скучных делах старосты класса.       Я старалась поддержать настрой, но большую часть времени предпочитала молчать. Ровно до того момента, пока он неожиданно не наклонился вперёд и коротко поцеловал в щеку, совсем рядом с уголком губ.       Удержаться от удивлённого вздоха не получилось, и вызывало такую реакцию не столько вылившееся действие, сколько сопровождающая его непринуждённость.       Будто Савада каждый день целует меня в опасной зоне от полноценного прямого поцелуя, а не косвенного. — Ты была такой отстранённой, что я подумал о том, чтобы вернуть тебя с небес на землю. — Очень… Интересный способ, — нет. — Когда говоришь со мной, то, прошу, не отвлекайся, — мимолётная угроза и кукольная улыбка. — Иначе я обижусь.       Сердце остановило свой ритм. Стало слишком страшно.

***

      Реборн жалел меня, потому что видел во мне ребёнка. Хаято жалела, потому что я была слаба. Нана жалела, потому что знала о том, что творит её сын.       Но никто из них не пытался ничего сделать.       Пожалуй, теперь становится ясным, откуда пришло выражение «жалость не любят». Она ведь была бесполезной.       Я не могу измениться за один день, не в моих силах искоренить все недостатки и каким-либо образом убедить Тсунаеши в том, что он не прав в своих убеждениях.       Может быть, это не так уж хорошо.       Улыбаться по вечерам отцу, зная, что плохо работающая камера на компьютере Тсуны не позволит заметить осунувшееся лицо от недоедания, темные круги под глазами из-за бессонных ночей в попытках развить устную японскую речь и чуть дрожащий голос.       Мне никогда не хотелось притворяться.       Не просто столько из-за того, что это плохо — обманывать других, сколько из-за того, что не получается.       Из меня будет актёр похуже наивного ребёнка.       Они хотя бы могут заставить достаточно взрослых людей потакать их капризам. В то время как слушаться моих слов не желал даже такой же подросток.       И это не беря в расчёты, что мне уже тридцать.       Ситуация ухудшалась, причём капитально, назначив собственным направлением настоящую бездну.       Видно, после моего молчания от короткого поцелуя из-за замешательства, Тсунаеши посчитал это за знак согласия.       Несмотря на то, что это происходило незаметно и едва ли ощутимо, повторял он данное действие с завидной регулярностью. При каждом удобном случае.       Когда ещё сонная собираюсь в школу, завязывая шнурки на кедах, и не замечаю его тихие шаги. Когда несу большую стопку бумаг на переменах, прося дать место для дороги. И когда со смехом поддерживаю разговор со смешливым Рехеем, что, закрыв глаза и слишком уйдя в свою речь о пользе бокса, не обращает внимание на склонившегося японца.       Я честно пыталась заставить его прекратить делать это, да и просто напросто перестать творить всё, что вздумается.       Савада снисходительно качал головой, переплетая свои пальцы с моими, подкрепляя всё это Небесным пламенем.       Неосознанно я поддавалась.       Слишком уж это опьяняющее чувство.       Во время кратковременного касания атрибутов друг с другом, приходит эйфория. Блаженное умиротворение, подаренное, казалось бы, самим раем.       Плотским раем.       На самом деле обострившаяся нужда Савады в тактильном контакте была не самой выдающейся проблемой. По большей части беспокоила возможность конца подобных инцидентов и к чему это приведёт.       Многие стремятся к жизни без правил.       Демократия, свобода слова…       И такие стремления трудно осуждать, просто начинаешь бояться тех, у кого этих неписаных законов нет.       Да, Тсунаеши был знаком со всеми кодексами страны и правилами конституции, ознакомившись ещё в начальной школе, когда решил стать судьёй. Но ему была неведома мораль.       Пожалуй, это было самым худшим из всех потенциальных вариантов.       Поэтому ничего удивительного в том, что когда он исчез, то я смогла вздохнуть с облегчением.       Возможно, отдых будет коротким, но он был необходим.       А на следующий день, прямо в школе, мир потонул в клубах розового тумана.