Спроси у себя

– Поток мысли бесконечен, необъятен, без должных усилий его движение неостановимо. Искры взлетают над костром, как сверкающая стружка, яркие, переливчатые; гаснут, немного лишь не долетая до такой же яркой россыпи звёзд. А когда Гаррет ложится, и вовсе тают в проколотой тысячами созвездий тьме. Здесь, у земли, с сумкой под головой и холодной жёсткой травой под ладонью, голоса кажутся приглушёнными; текут, словно вода, над ним, едва задевая. Смех Диких, ровный шелест голоса Миралиссы, отрывистые ответы Элла, перезвон песенок и бубенцов Кли-Кли. Только один голос звучит объёмно, он прозрачен, он заполняет собой всё. Он продолжает: – Ты, как и многие, владеешь контролем над ним лишь в малой степени. Звёзды мерцают ему, и Гаррет улыбается им и мысли, как сложно поверить: только он один это слышит. И на мысль Вальдер отзывается, и это похоже на смех, если бы звучало наяву, или, точнее, снаружи. Если описать словом – похоже на смех. А если описать мыслью... – Да, Гаррет, – подтверждает Вальдер. – Смех. Я тоже тебя так слышу... чувствую. Слов не подберу. "И правда, – думает Гаррет, – поди опиши". Это вибрация, как отголосок звона бокала в тишине, в пустоте. Только нет тишины – есть шелест ветра, шорох травы, чужие (реальные и объёмные, снаружи идущие) голоса. И нет бокала – только мысли Вальдера. Мысли, обращённые к нему, Гаррету. Мысли, которые он контролирует так превосходно. – Тебя смущает, что ты не можешь... что я слышу... ну, всё? Гаррет срывает травинку, зажимает в зубах; терпкая травяная горечь греет язык. "Наверное, – думает он. – В голове у меня такая каша. Тебе там удобно?" Журчащий, хрустальный перезвон смеха наполняет пространство снова. – Да. Ты уютный. Мне уютно здесь. И спокойно. Он ловит ноту беспокойства, сначала собственную, потом ухваченную Вальдером. Как луч, отраженный от зеркала. – А ты бы мог... – формулирует Гаррет, но не заканчивает. Сложно, внутри головы говорить сложно, думать и выдавать слова устно – несколько легче всё же. – Думаю, да, – вливается ответ Вальдера меж его собственных образов, мыслей, не оправленных в слова. "Это здорово, – думает Гаррет. – Интересно". Присутствие Вальдера тёплое и ненавязчивое, объёмное, наполняющее, и с этой мыслью Гаррета захлёстывает сон. "Здорово, - думает он. - Ветер". Потом щеки касается мокрая от росы травинка, и капля ползет по коже. Упавшая с сумки голова лежит на боку, на травах; в утренней влаге слиплись ресницы, намокли губы. Он открывает рот, слепо собирая росу языком, и только через несколько мгновений, катая в затхлости слюны свежие капли, уже чувствуя их вкус, вдруг осознаёт. Обрамляет мысль, чтобы было чётче, адресно, и неспящий Вальдер отзывается согласно. – Да, – шелестит он. – Это я. Это мой порыв. Это здорово, и забавно, и лишь самую малость страшно, когда он реагирует на эмоцию. Пусть сейчас это радость, но бывают ведь и другие. – Ничего, – отзывается Вальдер. – Я могу и не делать этого. Быть... отдельно. Этот разговор уже был, теперь Гаррет сомневается меньше. Что-что, а эта мысль успела оформиться. Вальдер затихает ненадолго, в иллюзорной тишине мира, а потом появляется вновь, ласкающий ум, как прохладная вода ручья ласкает изнывающее от жары тело. – Мне тоже так лучше, Гаррет, – шепчет он почти напевно. – Я не один.