Спроси у себя

Есть нечто пленительное в низинском шёлке. Гаррак славится своими шёлковыми полотнищами, мастерами росписи по ним, тем, что этот шёлк течет легче воды и магического пламени, что он сверкающ и невесом, и не верится, что сделан он совершенно без волшбы и околомагических ухищрений. Но в грубом низинском шёлке есть нечто пленительное, а в гарракском, тончайшем и драгоценнейшем, — нет. Вальдера этот вопрос очень занимает. Приходится купить платок, спрятать его в специально освобожденный для дальнейшего таинства карман и туда же погрузить руку, почти на целый день. Пальцы перебирают складки, катают ткань по ладони, иногда отстраняя, чтобы кожа отдохнула и ощущения стали свежее, и так час за часом, и Гаррет это всё ощущает, но как-то отстранённо. Словно это не его рука. Всё чаще и сильнее это ощущение в тех частях тела, где Вальдер сосредотачивает внимание и всего себя; Гаррет начинает их ощущать будто занемевшими, будто сквозь вату. Это не страшно, лишь немного дискомфортно... но ощущение этой ватности и чуждости конечностей всё растёт, и то ли ещё будет. Уже опускаются сумерки, и у Гаррета отнялись средний и указательный пальцы, когда Вальдер оживает внутри него и его шевеление становится заметным и ощутимым. Словно приятное, живое тепло переливается от запястья к локтю и до плеча, ключицы, заполняет грудь и шею, течёт по позвоночнику так, что встают волоски на загривке и слабые мурашки покусывают кожу. "Не понимаю, что так тебя пленяет в ней," — шелестит Вальдер, а Гаррет вытаскивает руку и затроганный платок из кармана, сжимает пальцы до белеющих костяшек, мнет влажную от пота ткань. "Довольно грубая, шершавая, на шёлк и не похоже совсем," — продолжает Вальдер. Гаррет протирает платком пот с лица; жаркий день скатился в чуть менее душный вечер, и лавчонки на рынке схлопываются, закрываются полотнищами ярких тряпок, прямо так, поверх товаров, поверх открытых мешков со специями, и вязанок перцев, и сушёных птичьих ножек. Как ночные цветы, и наступает покой, и вымирают кишевшие людом лазы между прилавков, и многоязыкий гвалт уходит, как уходит с горизонта солнце. Остаётся только запах: специи и пыль, вяжущий дух майорана на языке, и кислый привкус кизила, и щекочущая ноздри кассия. Дальше, где султанатец с облезающими щеками, чёрный под белой чалмой, погасил фонарь и, шаркая обутыми в мюли ногами (здесь все носят такую обувь, и неожиданно это так удобно, хоть пыль и мешается с потом и забивается меж пальцев) уходит в сторону жилых кварталов. "И как ты хоть что-то ощутил?" — провожает султанатца Гаррет взглядом, потирая палец о палец наконец пришедшей в норму руки. Кожа огрубевшая и, хотя мозоли уже сходят, он бы не смог сейчас ощупью посчитать даже насечки на язычке ключа или отмычки. Ночь падает на Ицхаллу как чёрное полотнище, как полотнище тёмного низинского шёлка... Вальдер ловит эту ассоциацию в уме Гаррета и вроде как пропадает на мгновение: растворяется сконцентрированное ощущение тепла, растекаясь словно бы по всему телу. Тоже хочет ощутить, присоединиться к его эмоциям сейчас, стать его кожей и попробовать дыхание, и Гаррет улыбается этой мысли. Стягивает с головы чалму, ткань падает ему на плечи, и слабый ночной ветер, только оживший и поползший по опустевшему рынку, приятно протягивает по влажным от пота волосам и лбу. Высоко закатав рукава, чтобы освободить кожу рук и подставить и её ночи и ветру, раздвинув ткань ворота с горла и ключиц, он разводит руки и стоит под вспыхивающим падающими яркими звездами небом Ицхаллы, чуждым, слишком ярким небом жаркого Султаната, приоткрыв сухие губы и впитывая, выпивая с дыханием остывающий ветер пустыни. Вальдер сливается с ним, и его звенящее напряжение, его как хрусталь переливающаяся радость наполняет Гаррета от ног до головы; он будто пьян, но не идёт кругом голова и не мутится в глазах. Словно его удовольствие удвоили. Словно он заслужил ощущать подобное и так сильно. Хозяйка дома, длинного, вырастающего из земли, с глиняными стенами, белёными известью, где крашенная слюда окошек выложена узорами из сказок, и через эти узоры день и ночь горит, преломляясь и трескаясь на разноцветные осколки, лампа, встречает на порожке. Глаза у неё зелёные; даже в опустившейся темноте на морщинистом смуглом лице, покрытом пятнами расползшихся от возраста родинок, не освещённом, а ещё больше затопленном тенями, отбрасываемыми стоящим у её ног фонарём, глаза светятся, будто кусочки крашеной слюды. В этой земле у всех чернокожих и черноволосых султанатцев такие глаза. И белые ладони. — Elhas'ah hafel? - улыбается она щербатым ртом, отняв от губ исходящую густым дымом трубку. Табак её пахнет дынями, сладко, и Гаррету хочется тоже. "Очень хочешь?" — с усмешкой спрашивает Вальдер, и Гаррет сглатывает слюну; её так много стало, а дым такой густой и лезет точно в нос, и на языке оседает... "Даже больше, чем очень," — сам себе отвечает Вальдер. Его смех отдается слабыми мурашками там же, у шеи, и Гаррет расслабляется, прикрывает глаза. Будто отходит назад, куда-то к позвоночнику в своём собственном теле. Мир смазывается, мир гаснет, будто погружаясь в полумрак, но сознание наполняется другим знанием; он ощущает Вальдера так, когда они меняются, наиболее остро. И Вальдер позволяет ему это. — Пришла ночь? — говорит старуха. Её голос ломкий, и язык Гаррету совсем не знаком, но он понимает каждое слово. — Добрая ночь пришла, — традиционным приветствием отвечает ей Вальдер. Шевелятся его, Гаррета, губы, его язык касается зубов, формируя шипящие согласные; он чувствует это, но не участвует. Это настолько дико, настолько дивно, каждый раз, каждый проклятый раз, когда они меняются, что Гаррет всё больше чувствует позыв продлить это состояние дольше. Вытянуть Вальдера на поверхность, вытолкнуть его из глубин себя наружу, заставить стать его кожей, глазами, языком — заставить его идти и чувствовать, а самому остаться вот так. Ощущая, впитывая. Наслаждаясь, будто случайный попутчик, отдыхая и наблюдая. Старуха улыбается широко и делает шаг в сторону, освобождая завешенный полотнищем из нанизанных на нитки деревянных бусин вход в дом. — Великим удовольствием было бы испробовать прекрасный табак, — выкручивает Вальдер, указывая пальцем на трубку, и старуха улыбается ещё шире (хотя куда уж ещё). Здесь не озвучивают цен, если цены не написаны. Старуха ложкой выгребает щедро из большой глиняной миски в маленькую влажный от патоки, одуряюще пахнущий домашний табак, а Вальдар выкладывает на стол рядом несколько переливающихся, украшенных львами и орлами ребристых монет. А потом присовокупляет к ним платочек низинского шёлка. Старуха смеётся. — Дам дочке, — накрывает ладонью монеты и платок. — Дочке понравится. В комнате нет двери — тоже занавесь, но не из нанизанных бусин, а из плотного тканевого полотнища. Вальдер отодвигает её рукой и трёт пальцами, ощущая волокна — но уже Гаррет переступает утопленный в пол порожек. "Вот эта дерюга близка к хлопку так же, как низинский шёлк к гарракскому," — заключает Вальдер. Гаррет пока не удостаивает его ответом; он словами и не объяснит, что это за ощущение для него в низинском шёлке, что за неподдельная правдивость в шершавой ткани, в её едва ли ласкающем к коже прикосновении. Он хочет обдумать, и ещё он хочет дать это почувствовать Вальдеру; не так, как они вместе ощущали ветер и ночь едва ли десять минут назад. Где были границы, пусть и едва ощутимые, но ограничивающие более чем значительно. Их можно не сломать или разбить, но растворить на время. На время — ключевое здесь. Лишь на время. Но Гаррет ловит себя всё чаще на ощущении, предчувствии, смутном предзнаменовании, что время их выходит. И когда оно закончится совсем и этих границ не станет... Чадит табак в чаше изящного кальяна под ладонями Гаррета, и ладони впитывают пламя, только что ими же исторгнутое. Вальдер замирает, замолкает, вбирает обратно магию, которой так щедро делится, прислушиваясь к Гаррету. Тревога передается очень быстро, а совладать с ней, поймать её, пока ещё она только вызревает, Гаррет всё никак не может. Но Вальдер не говорит ничего, никак не называет, ничего не предлагает, не предпринимает попытки успокоить или ободрить. Ему самому тревожно, муторно и тяжело, и Гаррет это ощущает тоже. Им обоим почти страшно. Потерять границу, дающую им быть двумя самостоятельными, пусть и заключёнными в одном теле единицами. В том, как и кто они сейчас, есть свои плюсы. Свои минусы. Ты никогда не один — но ты и никогда не одинок. Бесконечная бездна познания. Разделение и смешение знаний и опыта: Гаррет узнал теперь, как ощущает себя кожа пиромага, лелеющего лепестки хрупкого пламени в ладони; Вальдер знает теперь, как звучит перещёлк поршеньков в замке, когда подбирается нужная отмычка. Плюсов, наверное, много больше. И эмоции удваиваются, а боль делится. Удовольствие от сладости дыма на языке и в лёгких прокатывается по телу, и Вальдер отзывается: в горле зарождается звук, не слово даже, что-то протяжное, почти мурлычащее. Гаррет бы послушал это не в собственном исполнении. Не в их сдвоенном блаженном выдохе. И это тот самый камень основания разделяющей их границы. То, что позволяет Гаррету прощупывать её пока так остро и точно, не давать им сливаться, тогда как Вальдер напуган этим, напуган одной только мыслью о полном растворении, о смешении с чьей-то чужой личностью, пусть его и утешает факт того, что это будет именно Гаррет. Утешение всё же слабое. А Гаррет держится за это. Ему бы хотелось видеть Вальдера. Все эти ужимки, жеманное движение рук и улыбки одним уголком. И тонкие губы, и прищуренные внимательные глаза, и россыпь (словно бы веснушек) шрамиков от оспы на лице. Он это помнит, знает, он через себя пропустил эти воспоминания: он знает, что такое быть Вальдером. Ощущение первого запалившего рукав мантии огненного заклинания — удавшегося! — и боль от ожогов после помнит; то, как хрустит под ногами лёд, прежде чем проломиться. Как пахнет филандский сургуч, которым запечатывались фолианты по воздушным наукам, и как ощущались под пальцами эти фолианты, как свербели глотка и нос от вековой пыли. Помнит то, чего с ним никогда не было, и что, как теперь он чувствует, так жаждал испытать. Как матушка целует в лоб, у самой кромки волос, и как пахнут её руки и шея, и как она пухлыми пальцами стирает слёзы со щёк. И смех братьев, и разбитый в попытке защитить от уличных задир сестру нос. И отец, смеющийся от того, как, сидя на плечах, он закрывает его глаза ладонями. И то, что такое — семья. Не Фор, не Басс — а мама и папа, и Элиса, сестра, и Томас, Рино, Эдвард, братья. И дом под теплой крышей, и печь, и вечера с чтением сказок у печки, когда воет и ревёт снаружи вьюга. Это так много и так ценно, что Гаррет забирает это всё себе, присваивает, лелеет — и не ощущает сожаления или вины. И Вальдер не мешает ему. Вряд ли, думает Гаррет иногда, в его собственной памяти есть такие прекрасные вещи, как драгоценные камни, которые хочется присвоить и вглядываться в них порой. Он думает об этом, а Вальдер не отзывается. Лишь раз говорит, что сочувствует. Он действительно сочувствует, но как это бесцельно, безнадежно. Лучше бы ему не разделять этой грязи и черноты. Ему, с его ручными соловьями и умением вышивать на пяльцах, казалось бы, зачем и как такое архимагу... Кому не кажется низинский шёлк нежным или пленяющим, просто потому что в его жизни не было этого шёлка никогда. И, даже забирая от него этот свет и так искренне любя всё то, что Вальдер дал ему, Гаррет не хотел бы получить его всего, впитать в себя, растворить в себе, присвоить полностью. Это вовсе не та участь, какой он бы желал, пусть тогда все эти сокровища стали бы безраздельно принадлежать ему... Он бы, скорее, хотел смотреть, как Вальдер сам, не его, Гаррета, рукой, а собственной, взмахом, лёгким, как росчерк бандитского лезвия, зажигает в воздухе полосу огня; как улыбается коротко, и как румянец заливает на морозе острые бледные скулы. Или, вот сейчас, как Вальдер пригубляет мундштук, как вдыхает дым и как поджимает пальцы на ногах от удовольствия... Самого Гаррета это смешит, так по-мальчишески, по-детски даже, но какой восторг... А Вальдер смущается, опоминается, разливается теплом от ключиц к груди. И Гаррет по груди трогает рукой, словно стараясь его удержать. Тишина делится на двоих, и низкий, мазаный известью потолок такой же белый, как выдыхаемый дым; у Гаррета плывет перед глазами на этом потолке трещина, и он откидывается на подушки, стараясь не утянуть за собой и кальян тоже, не обронить на ковер и одеяла углей с него. И вот она, граница. Почти пьяная, зыбкая, дымная. Гаррет уходит за неё, ещё раз наполняя сладостью дыма легкие. Как костяные фишки домино вынимая из уложенной для игры фигуры, вынимая из памяти нужные части. Вальдер прислушивается, тает, и Гаррет не определил его бы сейчас как отдельного человека. Граница падает, воспоминания поднимаются волной, накрывают и затапливают. И ощущения, приглушённые опьянением, не мешают воспринимать суть. ... он вспоминает тесные каморки, и затхлый воздух в них, и то, как болят содранные о лёд колени, локти и ладони. Вспоминает тянущий страх, который сильнее боли: порвана единственная его одежда. И вязкую мазь, которой Фор (большие руки, ладонь, кажется, может запросто сжать его голову в горсти, и от неё запах воска и дегтя, а прикосновения нежные, с женской какой-то осторожностью) густо покрывает его ранки. А потом позднее зимнее утро, и новая рубашка поверх своего одеяла (это Фор принес её, подарок, чтобы мальчик не расстраивался, оставленный, чтобы точно быть обнаруженным), и в полумраке предрассветного марева, текущего через окно, не понять, какого она точно цвета, но ощущение в пальцах от ткани настолько нежное и тающее, будто голубкино перо трогаешь. И от этого сердце скачет и дыхание сбивается, и топит счастье. ... день, когда рубаха стала мала, и он выиграл новую в карты в кабаке Гозмо (специально выбирал её на кон, едва только приметив на соигроке, и отказался от куда большей суммы золотом), а потом едва не отморозил себе руки, пока отмывал её от винных пятен и запаха предыдущего владельца. Но зато она была такая же: низинский шёлк, это Фор рассказал. Настоящий низинский шёлк. ... он и сейчас в рубахе низинского шёлка... И наполняет тоска, почти слезливая, почти болезненная, от этих воспоминаний, но это не его, Гаррета, тоска, не застаревшая, не выкованная этим прошлым. Вальдер просыпается раньше него; иногда Гаррету интересно, спит ли он вообще в полном смысле этого слова, отключается ли вот так же, придавленный усталостью их общего тела или опьянением от наркотического дыма. И продолжают ли они видеть общие сны, или, вернее, видит ли их Вальдер, потому как Гаррет теперь падает в сон, как в пустоту и темноту, в полный покой, и миг забытья и пробуждения для него — два смежных мгновения, будто в одно соприкосновение век. Но неизменно Вальдер оживает раньше, и Гаррет приходит в себя — какое точное всё же определение в их ситуации! — уже с полной мыслей и ощущений, а то и планов головой. Но этим утром он из пустоты сна выпадает в пустоту действительности, и в голове чисто и тихо, только немного ломит виски. Табак был сладкий и едкий, и эта сладость, сдобренная затхлостью слюны, заполняет рот; облизав ссохшиеся губы, Гаррет ловит первое своё на сегодня желание: умыться. На какой-то миг ему становится тревожно: уже поднявшись и размяв затёкшее тело, он думает о Вальдере, но тот не отзывается. Тревога эта секундная, она уходит, даже послевкусия не оставив. Даже не отзываясь, молчаливо, неподвижно, но Вальдер при нём, в нём, вместе с ним. Абсолютная уверенность от ощущения — иногда Гаррету кажется, что потерю Вальдера он ощутит, как потерю конечности, одной или сразу всех. А может быть, и головы. Контраст раскаленного воздуха — солнце взошло давно, в Султанате очень короткие ночи, и едва успевшая выпасть роса стремительно высыхает под первыми же лучами, — и колодезной воды, жалящей, словно лёд, вызывает мурашки. Гаррет обливается, высоко подняв кадку, встряхивает головой и замирает, чувствуя, как обнажённые плечи, жадно слизывая влагу, трогает чудовищное ненасытное местное солнце. Обливается ещё раз, прокрутив колодезное колесо, и закидывает позвеневшую цепью кадку в мшистую глубину колодца, в узкую шахту, такую тёмную, что внизу даже не бликует далёкая вода. На третий раз, проглатывая стекающие по лицу капли, Гаррет обмирает весь, останавливаясь, прислушиваясь и давая Вальдеру, зашевелившемуся, прислушаться тоже. Прокатывается прохладная волна где-то под кожей плечей, по загривку, по коже головы; Гаррет фыркает. "Доброе утро", — прокатывает, как пробный камешек, мысль он, и ждёт, что сейчас Вальдер ответит. "Стоит уйти с солнца, — медленно, с расстановкой отзывается тот. — Пока не сгорела кожа". Гаррет повинуется, накидывает бишт прямо так, на голую спину, покрывая плечи, и медленно бредёт меж белых стен окрестных домишек. Игравшие в узких проулках дети выглядывают, их тёмные круглые физиономии выражают удивление и удовольствие: им нравится чужеземец, здесь такие бывают нечасто, и когда Гаррет смотрит на них, ловких и быстрых, умеющих спрятаться в тени свисающего с крыш тростника, и улыбается, они улыбаются ему тоже, так широко и истово, почти скалясь. Он бы поиграл с ними, как играл в первый день — тогда дети трогали его по рукам, рассматривали его розовые ногти и заглядывали в тёмные глаза, пытались щипать бледную кожу, — но сейчас он погружён в молчание, в какое-то преддверие тревоги, словно ещё не проклюнувшейся. Ступая в сандалиях с подошвой такой тонкой, что ступня ощущает каждые попадающейся камешек и холмик, и даже жар, исходящий от земли, Гаррет сосредотачивает всего себя в области сердца, за рёбрами, двигаясь уже по инерции. Он это уже хорошо умеет; те же техники используют (как говорил Вальдер, обучая его) маги, чтобы видеть на расстоянии и чтобы проникать в чужие сны. Словно ты покидаешь тело. Те же техники ему предстоит использовать, чтобы уходить в замирье, туда, где его всё ещё ждут Тени, где он должен... Должен. Это ему тоже сказал Вальдер, а потом добавил, что именно тогда и там не будет шанса им остаться вот так. И не будет шанса попасть туда, если исчезнет граница. Мысли всегда мешают; одергивая себя, снова концентрируясь, избавляясь от лишнего шелеста в голове, Гаррет пытается вытолкнуть наверх Вальдера, прервать это его молчание. И ощущает сопротивление. Поднимается тошнота. Гаррет сбавляет шаг, смутно разбирая, что следившие за ним дети так же приостанавливаются, выглядывая из теней. Концентрируется ещё раз, дышит ртом, и Вальдер подаёт голос. "Не будь настырным,— ровно, без эмоций, просто доносит бесцветную просьбу. — Дай мне время." "Мне непривычно твоё молчание", — думает Гаррет. "Мне не нравится, что ты отгородился и я не слышу твоих мыслей. Будь ты здесь, снаружи, в такой же кожаной оболочке с костями и мясом, как у меня, насколько было бы легче понять, что не так. По лицу прочитать, движениям, взгляду. Броситься и защекотать, в конце-то концов. Фор это практиковал вполне успешно..." "Немного, — уже живее, как-то грустно, щемяще-отчаянно отзывается на это Вальдер. — Немного времени, Гаррет." "Ну только если немного, — думает он. — Самую малость. А то я рехнусь. Слишком пусто в голове, слишком чисто, будто перваком обдали и насухо вытерли". Через несколько часов солнце будет в зените — нестерпимое пекло; спрячутся растения, закроются жёсткими верхними листьями; в их приземистый, полный колодезной прохлады дом попросится с улицы пёс, и без спросу придут все кошки, оказавшиеся рядом. И даже некоторые дети, соседские ли или пришедшие из другого поселка, тоже смогут зайти, пить воду и жевать кислый сушёный барбарис, пока старуха-хозяйка будет красить пальцами ткани на продажу в пропахшей аммиачными парами дальней комнатке. А пока жара терпимая, пока есть время, и Гаррет резко бросается вперед, на ходу вдевая руки в рукава струящегося бишта, и дети со смехом, звонким настолько, что почти режет уши, бегут врассыпную, ускользая у него меж рук и ног в обе стороны по катастрофически узкой улочке, зажатой в тупике белёных стен. Вальдер отзывается после. В доме пахнет как-то отдаленно знакомо, словно бы погребом, но без примеси плесени. От земли прохладно, вкопанные почти на метр стены окружены ею, и не верится, что снаружи от изнуряющего жара трескается чёрный ил высохших рек. Горячий чай прокатывается по языку в горло, как говорят местные, отгоняет жару, и Гаррет закусывает его вымоченным в воде урюком, развалившись на подушках и наблюдая, как рядом развалились, засыпая, две поджарые кошки с длинными тонкими лапами. Одна лежит совсем рядом и медленно колотит Гаррета по колену тугим, как хлыст, хвостом. Гаррет ловит этот хвост пальцами, за самый кончик — и это мгновение Вальдер считает наиболее подходящим для начала разговора. "Это пугает меня, — говорит он, и Гаррет обмирает, прислушиваясь, остановив не донесённый до рта стеклянный стакан с остывающим чаем. — Ты не почувствовал ночью? Я.. Меня не было. Только ты. Один ты." Ощущение его колышется, бьется внутри, словно бы под кожей у Гаррета вместо костей и крови — вода, и там плещутся рыбы, и хвостами и плавниками щекотно колотят его изнутри. Вальдер весь подвижен, он перетекает, он словно меняется от чувств, наполняющих его, а Гаррет не может перенять их полностью. Он не позволяет Гаррету перенять их. Присвоить. Забрать. Он замыкается, закрывается, сдерживает себя и в себе все то, что осталось. И от этой мысли Гаррет вздрагивает. "Вот и сейчас ты снова... Гаррет, пожалуйста, замри." Внутри устанавливается какое-то подобие спокойствия. Под рёбрами, где только что плескалось и шевелилось, теперь будто налился тяжестью металлический шар. Словно пушечное ядро. "Я дорожу тобой, ты самое близкое, что было у меня когда-либо," — сбивается, путается, но продолжает объясняться Вальдер, и сейчас, когда он замыкается и по кускам отделяет себя, отгораживаясь, это звучит почти как настоящий голос в настоящем разговоре. Так он звучал тогда, в самом начале, едва появившись. Когда был непривычный, пугающий и чужой, чужая суть в его, Гаррета, голове и теле. "Но я не хочу... пропасть. Я хочу быть, Гаррет. Хочу жить." Замерший, обмерший, словно лишившийся дыхания Гаррет вздрагивает, шарахается в сторону, уронив стакан, сбив подушки, оттолкнув ногой кошку, вцепившуюся ему кинжально-острыми клыками в руку. Её угрожающее рычание глохнет, и Гаррет, глядя на прокушенную кожу, на вытекающую кровь, вдруг видит на кончиках пальцев шерсть и понимает, что так и держал её за хвост, а потом хватка стала сильнее, когда он погрузился в размышления, и не слышал ничего, кроме Вальдера, и не видел боевой стойки и вздыбленной шерсти. Кошка мерно гудит, и её открытые широко глаза сияют янтарём, а на чёрной морде прорезались иглы желтоватых клыков; отпрыгнув от ноги, которой Гаррет ударил её, она щерится и выгибается дугой у самой завеси выхода, и с перещёлком деревянных бусин завесь поднимается. Из-за спины хозяйки выглядывает девочка с заплетенными в косы смоляными волосами, а сама хозяйка подслеповато рассматривает комнату, придерживая завесь темной от краски ладонью. — Phaar-shah, — кивает, и Гаррет морщится болезненно. Без Вальдера ему не понять, а Вальдер сейчас — сплошной клубок холодного металла у него в рёбрах. Запоздалая боль прошивает прокушенную руку. "Она говорит, это плохо, — шелестит Вальдер, усталый, едва слышный. — Кивает, недовольна." "Почему? — удивляется Гаррет. — Нам руку.. мне руку прокусили. Чем она недовольная?" Но ему отвечает тишина. Старуха так и смотрит, сощурившись, сдвинув клочковатые с сединой брови, и смотрит девочка, держа во рту палец; они совершенно явно чего-то ждут. "Вальдер, мне больно, — давит Гаррет. — И я ни бельмеса не понимаю, что мне нужно делать." Тот покатывается прохладной волной мурашек под кожей, и Гаррет ловит его страх, его сожаление, его трепет и дрожь — и всё становится как прежде. Покалывает кончики пальцев, когда Гаррет отходит назад, проваливаясь в себя, замирая. Последнее, что он ощущает, — как накатывает волной тепло, заполняющее, захватывающее, такое нежащее и ласкающее, что отключается ум. Это то, что заставило Вальдера сейчас выйти и говорить; ради чего он перешагнул свой страх исчезнуть и... "Действительно больно," — неприятно удивляется Вальдер, и Гаррет ухмыляется, но тут же возвращается в истлевающие волны захлестнувшего чувства, вбирая его в себя. Вальдер смущается этого, но отвлекается на кошку. Спина у той больше не выгнута, не видно клыков. Кошка смотрит, чуть наклонив голову, а на неё смотрят все остальные. Приоткрывает пасть, мелькает розовым лепестком язык. Слышится короткое, явно вопросительное гортанное "мяу". И Вальдер улыбается ей. И она идет к нему, прижимается покатым плоским лбом к призывно вытянутой ладони. — Вы колдун, — уверенно говорит хозяйка. — Как ваше имя? Назовитесь. Они представлялись ей, когда приехали. Вернее, представлял их проведший по Ицхалле попутчик, хорошо говоривший на местном языке. Представил Гаррета, хозяйке хватило; уже потом Вальдер решил попрактиковать с ней сулдеш — язык, на котором преимущественно говорили местные в этой части Султаната. — Вы знаете имя, — возражает Вальдер, и улыбается, и качает головой, как здесь выражают дружелюбие и согласие. Хозяйка улыбается тоже, словно оттаивая. Кивает в знак протеста. — Оно не ваше, а того человека, с которым вы пришли. Вы ифрит, вы живёте под стук чужого сердца? Но кошка, дочь царицы Сумелькех, видит в вас человека. А у людей есть имена. "Сумелькех — это местное имя Сильны," — вспоминает Вальдер и настораживается, погружаясь в свою память, выискивая, как отвечать. — Даёт ли имя власть? — серьёзно спрашивает через пару мгновений. Старуха улыбается шире, её сухие узкие губы обнажают десны. — Не говорите имя чёрным монахам, они имеют власть над душами. Но говорите имя старой Нитхе, и она увидит ваше сердце. "Тоже ведьма, — почему-то радостно думает Вальдер, и Гаррет словно пробуждается от дрёмы с этими его словами. - Природная магия пустыни, та самая, которую ни в шаманизм не загнать, ни в наши учёные фолианты!" — Вальдер, — говорит он раньше, чем Гаррет обретёт речь и мысль. — Что видно в моём сердце, старая Нитхе? Ладонью на лицо старуха выталкивает девочку назад из комнаты и роняет за свою спину шуршащий занавес нанизанных на нитки деревянных бус, служащих дверью. Глаза прикрывает, жуёт челюстями, из-под ресниц наблюдая за ними двумя. Гаррет собирается с силами, ему отчего-то страшно, он концентрируется, но единственное, что ощущает, — это биение собственного сердца и упругую мягкую тяжесть кошачьего тела, лежащего у них на коленях. — Страх и жар, — тянет шипяще Нитхе и поднимает руку, взмахивает ею. — Помогу! Говори, что так хочешь знать? Что колет тебя жалами стрел, колдун? Вопрос! "Ты же не?.." — вздрагивает Гаррет, но через него уже проходят как нить, влекомая иглой сквозь сшиваемую ткань, сотни слов с единым смыслом. Вальдер заполошно складывает вопрос, на который они оба не могут ответить, и Гаррет вдруг ощущает злость. Будто старуха знает ответ на такое! "Она не ответит," — вклинивается он, но Вальдер бросает ему только одно. Только звенящее: "Пожалуйста!". И Гаррет не мешает. — Может ли дух, тела лишённый, его обрести? — голос срывается, становится хриплым, и Вальдер кашляет. Тут же всовывается девочка, чтобы отдать ему свой стакан с чаем, и исчезает обратно, вновь возвращаясь к подслушиванию. Старая хозяйка тихо булькающе смеется, и когда Вальдер поднимает на неё глаза, указывает рукой в сторону двери на улицу. — Спроси другого, — говорит она. "Издевается!" — наполняется злостью Гаррет, а Вальдер замирает, словно окаменел. Только глаза раскрываются шире и шире. Открывает рот с вопросом, а хозяйка машет на него рукой остервенело. — Ни слова! Ни слова мне! — переходит на грозный крик. — На улицу, прочь! И спроси другого! "Больная баба," — шипит Гаррет, но Вальдер оглушает его своим страхом, смешанным с благоговением. "Это обряд, — шелестит он. — Я что-то такое слышал". Он кланяется, взлетев на ноги, отставляет в сторону кошку. Так и выскакивает в жаркую, как печь, Ицхаллу, раскалённую, неживую, едва нацепив сандалии, и солнце проходится ошпаривая по открытому лицу. На улице ни души, отражающиеся от белых стен и белой земли лучи слепят, и глаза заплывают слезами, но Вальдер крутит головой, закрывшись ладонью, как козырьком, и жадно ищет. "Она сумасшедшая," — отговаривает Гаррет, но Вальдер отмахивается только. Кожа сгорит, прислепнут глаза, выступят кровавые мозоли на ногах, но Вальдер не желает слушать. Он мечется, полный надежды и страха и текущий, как расплавленное олово воздух Ицхаллы душит его. И он молчит, не произносит ни слова. Когда Гаррет уже решает бросить его обратно, оттолкнуть, стараясь не ранить, и заставить их общее тело вернуться в прохладный покой дома; когда ступни уже гудят нестерпимо, и губы ссохлись, и высох язык; когда глаза уже едва разбирают в абрисах домишек дорогу вперёд, они налетают на человека. Она высокая, и даже почти ослепнув от нестерпимого света, они видят, какая красивая. И нездешняя. Вдруг не знает обряда, мелькает мысль у Вальдера, и страх становится сильнее надежды. Но женщина смотрит внимательно, опустив угол куфии с лица, стоя спиной к солнцу, накрывая их своей тенью. Её белая кожа, и светлые ресницы, и фиалковые глаза — всё вовсе странно для Ицхаллы. Взгляд устремлен в глаза — и Вальдер собирается с силами. — Может ли дух, тела лишённый, его обрести? — хрипит он, и у Гаррета дерёт горло. Она склоняет чуть голову на бок, прикрывает на миг яркие глаза. — Бог ему поможет, — шепчет. Улыбается, качает головой. До Гаррета только через несколько мгновений доходит, что говорила она на их языке, на языке севера. Уже когда ее скрывает одна из ослепительно ярких белых стен Ицхаллы. Они так и стоят, и стояли бы долго, ошарашенный Гаррет и сжавшийся в болезненный клубок разочарования Вальдер, но девочка из дома хозяйки Нитхе появляется рядом, тянет их за собой, и её маленькая мягкая ручка вполне настойчиво держится за край чужого рукава. Горячий чай и мочёный урюк, пахнущие кислым молоком компрессы на обожженную кожу — так их встречает прохладное жилище. И хозяйка глухо лопочет что-то наподобие песни в своей дальней рабочей комнатушке, а девочка подхватывает с пола кошку и уходит с ней. "Глупо вышло, — винится упавший духом Вальдер, пока Гаррет кладет влажные тряпки на горящее лицо и устраивает их так, чтобы суметь дышать. — Бог поможет... И какой же?" "Объясни мне, что это было?" — просит он, укладываясь удобнее на подушки, и морщится, двинув прокушенной кошкой рукой, только сейчас вспоминая об этой ране. "У южан есть такое таинство: если человек не способен ответить на заданный ему вопрос или не знает ответа, то он может сказать спрашивающему: «Спроси у другого». Тогда тот идёт на улицу и спрашивает первого встречного, ничего не поясняя, коротко и ёмко. И встречный должен ответить первое, что придёт в голову. Я слышал, что часто это и оказывается решением вопроса... — мерно журчит Вальдер. - Но, видимо, не в нашем случае." Они молчат недолго, и Гаррет начинает проваливаться в сон, и на грани бодрствования его держит только мерная вибрация: Вальдер боится, Вальдер вовсе не спокоен. "Она говорила на нашем языке, — думает сонно Гаррет. — Какой бог такое может? — думает. — Каких мы знаем богов?" Перечисление он останавливает на Сильне, уже провалившись за грань яви, и под закрытыми веками видит фиалковый ясный взгляд, и глаза эти улыбаются, и он улыбается в ответ. "Может ли Сильна помочь нам? — скользит в уме. — Конечно, нет." Нужна способность создавать плоть, понимает он. Нужно умение ткать материю из ничего. Или почти из ничего. Опускает взгляд на свою руку, и в окружающей его в этом сне тьме его ладонь полнится мраком. Тенью. Из узкого стеклянного стакана лакает остывший чай поджарая кошка. Розовый язык стремительно собирает влагу и скрывается в пасти. Гаррет смотрит на неё абсолютно тупо, едва разлепив глаза, и, напившись, кошка начинает смотреть на него тоже, высверкивая глазами в опустившихся сумерках. Обессиленный, пребывавший эти часы в своих страхах Вальдер отзывается охотно, и Гаррет чувствует к нему сейчас такую нежность, почти удушающую. Тёплой, нежащей волной она накатывает на Вальдера, как несколько часов назад накатывала на Гаррета. — Знаешь, — вслух говорит Гаррет; его свистящий шёпот внимательно слушает, шевеля пушистыми кончиками ушей, кошка. — Вспоминал тут богов... "Тебе что-то снилось?" — тревожно спрашивает Вальдер. Значит, действительно ничего не видел. Значит, Гаррет был там отдельно... Значит, может сработать. Он смотрит на свою ладонь, на грубую кожу, на глубокий шрам, оставшийся после Дворцов. Там, меж линий, обозначивших судьбу, он видел тень — он видит её и сейчас. — Танцующий чем не бог? — мягко улыбается он. — Может, это дурацкое таинство ответило на куда большее количество вопросов, чем ты задал. Куда нам идти, что нам делать. Как жить — и жить ли. Вальдер раздумывает, а Гаррет сжимает руку в кулак и прижимает к груди. — Это странно: постоянно чувствовать тебя, — шепчет. — Не знаю, как буду без этого жить. "Я буду рядом," — мягко отвечает Вальдер. А потом ёршится вдруг, словно вздрагивая, и выдает быстро, как из склота выстрелив: "Надеюсь, ты знаешь, что делать". И Гаррет сдерживает себя, чтобы только не подумать о том, что совершенно не знает. Есть только смутное ощущение, что все будет теперь иначе, но неизбежно хорошо.