Спроси у себя

У него появляются вопросы к самому себе ещё в Ицхалле, и вот эти вопросы ему не хотелось бы ни перед кем обнажать. Сразу перестав морочить себя, будто не знает ответов, Гаррет сосредотачивается на том, чтобы не пустить к ним Вальдера. Стена меж ними двумя, спаянными в одно существо, крепнет, разделяя умещенные в оболочку из плоти личности и сознания, и Гаррет может позволить себе определённую степень свободы в мыслях. Первая проблема в том, что эту стену меж ними возводит он сам и не совсем уверен, не причиняет ли она дискомфорта Вальдеру. Вторая же в том, что теперь, когда его ум не полнится чужими впечатлениями и образами, как раньше, как в привычные месяцы до, — теперь он слишком пуст, чист, и выхолощен, и стремительно наполняет сам себя мыслями собственными. А лучше бы этого не делал, потому что мысли эти вызывают множество далеко не самых удобных вопросов. Гаррет рад, что теперь Вальдер ограждён от этой... нелепицы и что ему самому не придётся краснеть (фигурально, тело-то у них общее) за собственную неожиданную несдержанность. И ещё за то, что на самом деле, когда не даёшь себе права блуждать в этих вопросах и тратить силы, чтобы отбиваться от них, выходит, что ты уже знаешь все ответы. Удобнее, конечно, темы от этого не становятся. И Гаррет откровенно соврёт, если скажет, что знает, как с этим поступать. Но соврёт и сказав, что не имеет ни одной идеи в этом направлении. И еще соврёт — и тут уже осознанно — тем, что это всё ему будто бы вовсе не нравится. Он строит эту стену медленно, словно камень за камнем собирает кладку, хотя на самом деле производит обратное действие. Мысль за мыслью, образ за образом отделяя Вальдера от себя и себя от него и разграничивая то, что начало сливаться воедино. Сперва это кажется бесполезной работой, словно и эффекта нет, и Вальдер теряет весь свой запал, ослабевает от подступающего разочарования, а Гаррет продолжает работать. Повинуясь внутреннему ощущению правильности выбранного пути и метода достижения. Он продолжает разделять их, словно отодвигая расслабленного, умолкшего в своих терзаниях и страхе Вальдера от себя, давая ему отдельное пространство. Понимание, что это действует, приходит неожиданно, и оттого оно совершенно сокрушительно в своём триумфе. В Ицхалле последние декады осени, и жара становится влажной, а выпадающая ночами роса ледяная и жжёт кожу, если собирать её голой ладонью. Гаррет спит, весь отдавшись своим блужданиям меж явью и тенями, когда просыпается Вальдер. Когда Вальдер слышит раскаты текущей по небу всё ближе к ним грозы. Гаррет открывает глаза и застаёт себя идущим. Как продолжение сна, только больше чёткости, определённости, яркости. Он видит своими глазами, но на этом и всё. Ноги его двигаются сами по себе, и он не ощущает прикосновение босых стоп к каменному полу их дома. Наблюдая, как заворожённый, он оказывается на улице, и первые капли дождя срываются с пронзенного всполохами синих молний серо-чёрного полотнища туч и падают на кожу запрокинутого лица, катятся по волосам, щекам, затекают в глаза — а Гаррет не ощущает этого. Будто это не его кожа. И вот тут он осознает полностью, что сделал и почему сейчас происходит то, что происходит. "Наверное, — думает он тогда, ворочаясь в собственном теле, как в коконе, абсолютно спокойно принимая это, - скоро мы не сможем говорить как раньше, только подумав. Скоро придется говорить с ним вслух, чтобы он услышал". Но Гаррет собирается с силами, встряхивается и забирает контроль над руками, беспорядочно ловящими холодные дождевые капли, и вытирает лицо; словно трёт своими ладонями чужую кожу, ладони чувствуя, а растираемые скулы, щетинистый подбородок — нет. И словно приглушенно ощущает радостное дрожание Вальдера. Тот смеётся. "Ты прикасаешься ко мне, - говорит, и Гаррет задумывается над его формулировкой. - Так странно ощущать, спустя столько лет, твоё личное, никем не разделённое прикосновение". И столько в нём счастья, настоящего, живого в этот момент, после недель полного страха молчания, что оно отзывается и в Гаррете, и отзывается вполне по-человечески, и мысли тащит за собой такие же — человеческие. Плотские. В чём-то пошлые. Но куда от них деться? Зрение они всё ещё делят так же, поровну, и в моменты, когда Гаррет позволяет всё тело контролировать Вальдеру, сам будто проваливаясь в онемение, не имея тактильных ощущений, не чувствуя вкуса и запаха, он всё ещё видит. В других обстоятельствах это было бы слабым утешением, а теперь более чем устраивает его. Пока Вальдер листает книги, или с упоением пьёт местные пряные чаи, или гладит кошек, Гаррет остаётся наблюдателем, погружаясь в свои мысли, отдаваясь уже вызревшим и окрепшим образам. Иногда ему немного стыдно. Потом это проходит. Он вспоминает тот их раз под дождем, и то, как чувствовал под ладонями кожу и щетинистый подбородок, и дрожащие ресницы под подушечками пальцев — нужно только забыть, что это было твоё собственное лицо, ведь ты ощущаешь только ладони, и вот тогда кажется, что... Влажные приоткрытые губы, в почти поцелуе припадающие к ладони, и тут же, - и это ощущается рукой! - складывающиеся в улыбку... "Боги, — думает Гаррет, — ну надо же было найти в себе такое сейчас, спустя столько лет. Перешагнуть через свою уверенность относительно влечений и прийти к тому, что влечёт тебя не столько к какой-то плоти или форме, не к теплу и округлости. А может даже, и к чему-то, - кому-то, - поправляет он себя, - что не просто формы лишено, а ещё и спаяно с тобой. И это ведь не ощущение собственного превосходства берёт верх, раз уж вы делите твоё тело. Это что-то другое, куда тоньше, куда изящнее. Куда неожиданней". Словно ему нужно давать выход всему, что успело зацвести в нём самом, в сердце, что ли? А понятнее всего ему физическое выражение этих чувств. Он думает, что если бы Вальдер скоро обрёл тело, то Гаррет обнял бы его сперва. Так, чтобы всей кожей, всеми костями его почувствовать, живого, дышащего, тёплого по-человечески, по-настоящему. Осязать его наконец-то. Прижаться носом в коже, к волосам на виске, почувствовать запах. Прижаться губами к губам... Здесь Гаррет ловит себя впервые, и эмоция эта похожа на легкий испуг. На удивление. Он несколько ошарашен тем, что пришел к этому, и ещё тем, что этого по-настоящему хочется, — и какой смысл отрицать? Прижаться губами к губами. Поймать дыхание. Попробовать на вкус, раскрыв рот, языком к языку. Это почти стыдно: он давно так ни о ком не думал. Честнее, с таким пылом ещё в принципе ни о ком, кажется, с тех пор, как вышел из периода подростковой горячности. Стоит усилий сдержать тогда эту мысль, не дать ей подействовать на тело, не дать себе ощутить физически то, что уже подкатывает горячими волнами. Ещё придётся объяснять Вальдеру внезапное возбуждение, и что он скажет? Что-то вразумительно соврет? Он ведь не врал ещё Вальдеру. Их совместное пребывание наполнено воздержанием по большей части, они даже не говорят о подобных вещах. Вальдера интересуют другие материи, и даже в его воспоминаниях, которыми не так давно почти безраздельно владел, Гаррет не нашёл отголосков давних плотских желаний, влечений, увлеченности хоть какой-то. Словно он только и любил, что свои книги. Словно у Гаррета есть какие-то подобные воспоминания, наполненные этими эмоциями и желаниями. Он ведь, по сути, и сам еще не переживал ничего похожего. А то, что сейчас с ними двумя происходит, вообще вряд ли кто-то переживал. Ему бы сделать с этим что-то, придумать. Как-то разобраться с тем, что однажды потребует решительных действий — может быть, даже слишком решительных. Он думает и молчит. Вальдер, переполненный эмоциями, ощущениями, открывшимися теперь ему единолично, остается в неведении — и не очень-то интересуется, кажется Гаррету. До тех пор кажется, пока он не замечает однажды, погружённый в молчаливое созерцание дымного алого заката над переходящим к зиме Султанатом, как мягко прикасаются пальцы к запястью руки, которой он держит мундштук. Та самая двойственность: это его рука трогает его запястье, но он не ощущает отголоска в касающихся пальцах — только одно ощущение. Будто его касаются пальцы чужие. Немного похоже на сумасшествие. Он ухмыляется, тянет в себя густой терпкий дым и обращается к Вальдеру. «Хочешь тоже?» Вальдер открывается, наполняя его, давая себя почувствовать, и смеется. «Не совсем, - говорит тихо. - Это немного странно, как теперь мы делим тело.» «Да уж», - ухмыляется Гаррет. Жёсткие пальцы снова касаются запястья, смыкаются осторожно, как браслетом пытаясь обхватить. «Ты чувствуешь это как чужое прикосновение?» - спрашивает Вальдер. «Я ведь знаю, что это ты», - тянет Гаррет. «Но обе руки твои, - Вальдер смеётся, дрожит весь внутри, словно рябью подернут, и это приятное ощущение. - Но чувствуешь, как если бы я действительно мог...» Дым пряного табака теряет вкус, немного мутится в голове от осознания, и Гаррет останавливает себя на какой-то полумысли, чтобы только самому и не разочароваться. "Мог прикасаться к тебе" — заканчивает про себя. Но скорее это просто — "мог прикасаться". Не к нему персонально. Просто чувствовать кожу к коже, безраздельно, как все живые привыкли, а Вальдер так долго не мог. «Ты и можешь, - вздыхает Гаррет. - Прикасаться, ощущать. Быть. Я в твоем распоряжении». Вальдер смеется. Рука - его рука - поднимается, касается скулы почти нежно, почти ласкающе. «Я бы хотел сделать это сам, - слабо, почти не слышно, поясняет он. - Без двойственности. И, наверное, не только руками.» Гаррет теряется, барьер, выстраиваемая им стена даёт трещину; ощущение, уже почти забытое, наполненности и какой-то сверхцелостности от присутствия чужого разума возвращается, и мысли текут и смешиваются, и Вальдер, тёплый и трепетный, внимает этому потоку. Это, наверное, стоило бы прекратить, но становится поздно. Вальдер ловит чужие мысли, как делает и Гаррет, и от того, что узнают, они оба смеются. Громко, убрав мундштук, наклонив голову, хохочет Гаррет, и переливчато, почти хрустально, звучит, его наполняя, счастливый смех Вальдера. «Да, да, - добавляет Вальдер тут же, зацепившую его особенно, одну из последних чужих мыслей отпуская. - К тебе прикасаться. Именно к тебе, Гаррет.» "Мы можем", - думает Гаррет. Барьер возвращён, они будто бы разделены снова, но иначе этой партии не сыграть. Ладонь кажется тяжёлой и горячей, в своём уверенном движении от виска поглаживая грубыми подушечками, перебирая волосы за ухом, к шее, по ключицам, прочерчивая пальцами. «Не открывай глаза, - озорно шепчет Вальдер, и Гаррет прыскает от комичности ситуации. - Иначе это будет выглядеть очень уж странно". «Что может быть естественней самоудовлетворения? - сквозь смех отзывается Гаррет. - Но да, я пытаюсь представить, что это не я сам.» «А это и не ты, - шепчет Вальдер, и шёпот получается какой-то нутряной, низкий, и Гаррета вдруг пробирает до дрожи, будто он правда его слышит, будто дыхание касается уха. - Это я, Гаррет.» Прикосновение становится тягучим, плавным, он расстёгивает рубашку, подключив вторую руку, и Гаррет всеми силами, теперь куда упорнее, старается забыть. Старается представить, что всё так, как ему хотелось бы. Даже зная, что у Вальдера руки должны быть куда мягче, куда нежнее, куда легче ладони и тоньше пальцы, Гаррет всё равно послушно лежит с закрытыми глазами, давясь дыханием, и думает о том, что Вальдер касается его. Ведёт по бокам, пальцами сжимая кожу. Спускает штаны, и Гаррет прижмуривается сильнее. Ощущение нехватки чего-то, острое, но совершенно неясное, крепнет тем скорее, чем ниже опускаются ладони. Достигает пика, когда Вальдер осторожно проводит пальцами по лобку, через жёсткие волосы, плотно к коже и обхватывает ладонью поднимающуюся только, мягкую ещё плоть. Будто что-то не так, вздыхает надсадно Гаррет. Вальдер двигает рукой, лаская его, пальцами другой гладя бедро, и движения грубее, чем хотелось бы — точно не помешало бы масло, - но Гаррету пока хватает. Возбуждение тепло и тягуче топит его, но не расслабиться, чтобы раствориться. «Гаррет, - так же, до дрожи, шепчет Вальдер, и его слова словно прокатываются под кожей, даже, кажется, по самым костям. - Я бы хотел поцеловать тебя, Гаррет.» Под тягучие движения ладони на разгорячённой уже, твёрдой плоти, вторая ладонь поднимается к лицу. Жёсткие подушечки пальцев трогают губы, с нажимом, рот раскрывая, проходятся по влажным зубам. «Очень, очень хотел бы, - хрипит Вальдер, пальцы настойчивые, в прикосновениях сила и напор, и Гаррет запрокидывает голову, пропуская в рот глубже. - Гаррет, Гаррет, Гаррет...» Пальцы проходятся по языку, прижимая к низу, трогают дёсны и, влажные от слюны, выскальзывают, чтобы ещё раз обвести рот. И чтобы на них сомкнулись, обратно втягивая, губы. "Я бы тоже хотел", — думает Гаррет. Успевает прогнать эту мысль несколько раз, зациклить её и зациклиться на ней, а потом самому уже, более-менее осознанно убрать стену, будучи уже на грани, когда прикосновения в паху нестерпимы и дрожь проходит по телу раз за разом. Убрать её, слить их воедино, на мгновение прервав движения ласкающей руки, — и продолжить их уже с Вальдером вместе, тая и плавясь от того, как его уверенное шевеление внутри сменилось трепетом и словно бы такой же дрожью удовольствия, предвкушения. Разделённое наслаждение словно удвоено, и Вальдер стонет, а Гаррет открывает глаза и пару секунд не видит ничего. Только дышит. «Вальдер, - думает он, вновь зажмуриваясь, укладывая затекшую шею на подушку удобнее, расслабляя отяжелевшее тело, обтирая влажную от семени ладонь о собственное исподнее. - Я хочу, чтобы в следующий раз это был ты. Твои руки. Твои губы. Весь ты.» Вальдер смеётся снова, глухо, кажется Гаррету, даже как-то робко. Может, и немного смущенно. Просыпается он в утренней прохладе; зима в Султанате едва ли холоднее северного лета, но утренний ветерок стелется по полу, почти сквозняк, почти пробирает от его свежего дыхания дрожь. Истома в теле прошла, сменилась слабой тяжестью в затёкших мышцах, и Гаррет потягивается, и разминает руки и плечи, раскидываясь на лежанке, на подушках. И замирает, каменеет буквально, ощутив прикосновение кожи к коже. Голову поворачивает медленно, уже успев придумать себе, и собственным фантазиям не веря, — поворачивается на подушке, так и не убрав закинутых рук, и не может даже моргнуть. Оцепенение проходит, он делает вдох, начинает смеяться, вытирает лицо рукой: выступают слёзы. От смеха ли, но скорее от жгучей, переполняющей его радости. Он перегибается через подушку и припадает губами, чтобы точно уже установить, что это вот не мираж. ...Белокурый, такой свежий, что кажется почти юным, с усыпанными веснушками скулами, молочной кожей — без единого шрама, без единой родинки, — свернувшись, замёрзнув, под тонкий биштом Гаррета, и руки сложив под щекой, спит Вальдер. Хмурится во сне от прикосновения, и подрагивают пушистые светлые ресницы. А щека его под губами теплая, мягкая, и капают ему на кожу с лица Гаррета слёзы, когда он, хмурясь серьёзно, разбуженный, разлепляет глаза и поворачивает голову. — Гаррет, — хрипло со сна, удивленно шепчет. — Гаррет, — соглашается тот. — Тебе что-то снилось? Вальдер смотрит на него, в его глаза, словно силясь рассмотреть собственное отражение, замерший от удивления. А Гаррет снова смеётся. Он бы и не узнал его, такого светлого, свежего, будто заново воссозданного, без единого следа жизни и становления (думает даже, что не удивится, перевернув его и не найдя пупка) — это может быть кто угодно, незнакомое совсем лицо.... Но внутренняя уверенность не терпит возражений, Гаррет чувствует, знает: непреложная истина. Вальдер. — Нет, — шепчет Вальдер. — А тебе? Как это.. Что произошло? Как я... И Гаррет качает головой, и целует его ещё раз, в скулу, в пушистый от золотистых вихров висок, и Вальдер обхватывает его шею мягкими легкими руками и прижимает к себе, и дыхание его рваное. — Мне даже не важно, как это случилось, — шепчет. — Теперь ты можешь меня поцеловать. …Вальдер смеётся. И так и делает.