Химера

Неприметная многоэтажка, заброшенная много лет назад, особняком стоит на окраине провинциального городка недалеко от Сеула. Темное здание, с разрисованными стенами, кое-где разбитыми окнами и дырявой крышей, поросшей мхом, огорожено колючей тюремной проволокой, отпугивающей незваных гостей, вроде любопытных подростков, ищущих острых ощущений или же приключений. Грунт вокруг усеян увядающими деревцами и сухой растительностью, вроде Перекати-поля в безводной пустыне. Если в дневное время эта постройка с прикрепленной к ней территорией выглядит как человек, доживающий последние минуты, то ночью «мертвец» оживает: зажигается в окнах свет, возле главного входа бывшего военного госпиталя, соединенного с научно-исследовательским университетом, припарковано несколько грузовиков и две-три легковые машины, слышны мужские голоса разных тональностей, соединенные в гул, словно в пчелином рое, что невозможно уловить смысла разговора, не говоря уже о том, чтобы разобрать хотя бы одно-два слова. Но самое странное то, что заходя в госпиталь, люди больше не выходят оттуда, а каждой ночью раздаются вопли - то ли рык дикого зверя, то ли крик человека. - - - Ночь. Солнце уже давно уплыло за линию горизонта, земля покрылась черной вуалью тени и стала похожа на замерзший ледник. Маленькие крошки звезд рассыпаны по хмурой темно-синей скатерти ночного неба, заточая одиночку-луну в кольцо. Сухие стволы умерших деревьев в темноте ночи смахивали на бессонных стражников госпиталя, охраняя его от чужих глаз. Как по сигналу, ровно в 22:00 к госпиталю подъехал массивный фургон, стекла и корпус которого были покрыты дорожной пылью, скрывающей водителя и пассажиров. Навстречу машине, приложив достаточно сил, чтобы оттолкнуть тяжелые осевшие от потока времени главные двери, вышел доктор. Спускаясь по ступеням с кое-где отошедшим и раздробленным кафелем, молодой человек, в белом халате и заложенными за спину руками, цокал каблуками начищенных черных туфель по кусками оставшегося напольного покрытия. Остановившись где-то посередине лестницы, он увидел, как из фургона выталкивали потрепанных, грязных людей, одетых в серые мешковатые смирительные рубашки, смотревших измученными пустыми глазами на встречавшего их доктора, на лице которого уже сидела еле заметная ухмылка. Поиграв пальцами рук за спиной и сощурив глаза, Чунмен стал осматривать товар для опытов, который он купил больнице детского дома, расположенной недалеко отсюда, за довольно-таки низкую цену. Подозвав к себе сопровождающего фургон, он спросил перечень доставленных на опыты. Приняв два скрепленных помятых листа формата А4, брюнет пробежался по каждой строчке, вчитываясь в данные, и, окончив, аккуратно сложив листки в квадрат, положил их в карман больничного халата. Подняв глаза к звездному ночному небу, он молча молил Бога, чтобы эта попытка увенчалась успехом, и, достав из нагрудного кармана пачку сигарет и чиркнув зажигалкой, закурил. Через некоторое время, когда сигарета стала бычком, который потом был отброшен на цемент возле ног, Чунмен крикнул что-то неразборчивое водителю и показал рукой на главную дверь, а сам отдернул халат, взлохматил свои черные с проседью волосы и зашел в здание. Стоявшие до этого момента подле фургона в каком-то трансе, люди встрепенулись, когда к ним подошел широкоплечий водитель, хромающий на левую ногу и опирающийся на трость, и, взяв конец веревки, связанной с одеждой сирот, потянул на себя и повел за собой. Обойдя здание вокруг, он затолкал их в госпиталь через заднюю дверь, и, когда зашли все подопытные, завалился он сам. Шагая по темным, слабо освещенным коридорам, выложенным белым, покрытым плесенью и грязью, кафелем, юноши нередко спотыкались и поскальзывались, за что их позвоночник и спина терпели удары металлической трости, а по ушам проходила дробь отрывистого и резкого голоса их сопровождающего. Где-то через пол часа они столкнулись нос к носу с, огромной во всю стену металлической, окованной железом, дверью с маленьким окошком посередине, перекрытым решеткой. Отперев тяжелую дверь и затолкнув юношей в комнату, скрывавшуюся за ней, ковыляющий водитель запер дверь и удалился в неизвестном направлении, предварительно проверив замок. Комната, оказавшаяся пристанищем сиротам была освещена раскачивающейся лампой, прикрепленной к потолку один проводом. На бетонном полу стояли медные помятые тарелки с темно-зелеными помоями, от которых шел пар. Возле лежал неаккуратно отрезанный ломтик сырого черного хлеба и полупустой граненный стакан с прозрачной жидкостью. Самый старший из ребят, осмотрев позади стоящих товарищей, подошел к посудине с едой, взял тарелку, прислонил ее к губам и сделал небольшой глоток. Проглотив смесь, он почувствовал неприятные рвотные позывы в горле, которые как можно быстрее подавил, и повернувшись к трепещущей толпе 19-летних мальчишек, кивнул им, дав понять, что это можно есть. Ранним утром, еще до рассвета, в комнату, оборудованную под временный ночлег, посетил волнующийся Чунмен, который не мог спать из-за предстоящей операции. Осторожно, еле слышно он отворил дверь и заглянул в нее, заложив одну руку себе за спину, в которой находился шприц с голубой вязкой смесью — на всякий случай. В комнате царила непроглядная мгла, будто ее заполнили черным газом, через которую прорезался ничтожно маленький луч света подвесной лампы в коридоре. Доктор раскрыл дверь, дабы дать свету полностью заполнить комнату, осмотрел помещение: жестяная посуда вместе со стаканами была аккуратно сложена в дальнем углу, а его подопытные расположились по середине комнаты, под до сих пор болтающейся лампочкой, уже не зажженной, не дающей света. Прижавшись и согревая друг к друга теплом, полученным от нагретого лампочкой пола, они спали, свернувшись калачиками и обхватив свои грязные лохмотья, надетые на ноги. Хмыкнув от этого жалкого зрелища, молодой человек развернулся на каблуках и прошел в коридор, плотно запирая дверь. Звякнув ключом в замочной скважине, он сощуренными маленькими глазками еще раз обвел участок комнаты, видимый через решетку окна, холодно оглядел мальчишек и представил, что будет с каждым из них во время введения приготовленного препарата. Какая боль овладеет их телом, душой, будут ли они молить о пощаде или же смерти — он не знал, только предвидел это, поэтому решил заготовить еще и револьвер — так же, на всякий случай.