Дыхание ночи

— … в Исландии поселения викингов прошли проверку временем, их культура частично сохранилась, например, в исландском языке или сагах, — Альберт закрыл учебник, снял очки и, устало потерев переносицу, добавил, — теперь можете быть свободны, на дом параграф 17. Это был его последний урок на сегодня. Тема викингов, пожалуй, была одной из немногих эпох в истории, что могла хоть чем-то заинтересовать неотесанных школьников, потому его уставшие за день голосовые связки еще не успели перейти на хрип. Альберт никогда не позволял лишней свободы на свои занятиях, строго следя за дисциплиной в классе. Конечно, тех, кто стремился к получению знаний, он поощрял, но никогда не выделял среди учеников любимчиков. Бета серьёзно относился к своему предмету, однако популярности среди своих подопечных явно не сыскал, скорее и вовсе слыл «занудой» или «тем мудаком, что не знает о случайно забытых тетрадях». Но все-таки Альберт старался быть справедливым, хоть временами и перегибал палку своими непоколебимыми принципами. В целом же, поблажек от него ждать не приходилось. Не сказать, что профессия учитель была его призванием, да и детей в силу характера он не особо любил, зачастую они скорее раздражали, чем вызывали в нем чувство тепла или гордости за будущее поколение, но на жизнь хватало. Бета всегда думал, что в этом муниципальном захолустье ему не место. Для этого заведения он был слишком деятельным, что ли. Его манили исследования, научные публикации, археологические раскопки, но большинство школ спонсировало спортсменов, желая победить учреждение соперника на очередных соревнованиях между альфами, коих ждала неминуемая слава, а, следственно, и почет школе этих учащихся. Все эти медали и кубки, нелепо выставленные на всеобщее обозрение в коридоре их школы, вызывали лишь раздражение, напоминая, что, закончив её, фрик остается фриком, а наличие или отсутствие ума не значит ровным счетом ничего, что для подростка, что для взрослого. Альберт явно работал не по диплому, который теперь годился лишь для оригами-самолетика, что легким движение руки можно было пустить из окна. Вся студенческая жизнь была наполнена предвкушением, жаждой открытий новых древних цивилизаций или, на крайний случай, просто желанием пополнить музей необычными артефактами, но теория всегда отличается от практики. После выпуска и кое-как закрытого кредита на учебу, казалось бы, все двери открыты, но парочка неудачных археологических экспедиций урезали бюджет почти в равной степени, как и обучение. Шанс найти что-то новое, исторически ценное - один на десятки миллионов, потому лишь стабильная работа и помощь семьи стали основой его реальной жизни. Сейчас с этой мыслью вполне удалось смириться, прошло, как-никак, уже более трех лет, как он осел в этой школе, три года, как все долги оплачены, три года, как он объясняет неуправляемым школьникам почему пала Римская империя, что явно не приносило ему должного удовольствия от своей работы. Последний выбежавший ученик, громко хлопнув дверью, прервал воспоминания Альберта, заставляя вновь погрузиться в проверку контрольных, самостоятельных, экзаменационных и черт знает каких еще работ. Но мысли то и дело все продолжали возвращаться к более философским вопросам. Неужели эти детские почеркушки всегда были смыслом его жизни? В какой момент он умудрилась потерять цель своего существования? Или хоть намек на что-то большее, чем просто унылая работа, пустая квартира, унылая работа. Что же пошло не так? Ведь уже в восемнадцать лет Альберт, вроде как, знал, кто он, что он за человек; знал свои цели, стремления, знал, что любит, что ненавидит; знал, на что он способен, а на что нет; знал с чем бы хотел связать свою жизнь и как ее прожить, чтобы не жалеть ни об одной минуте. Порой даже казалось, что ему удается четко идти вперед к своим, пока еще не совсем окрепшим, целям. Но временами что-то все еще продолжало его тревожить. Отчего-то на задворках своего подсознания он чувствовал страх, который было так легко игнорировать. Страх, что рос и развивался, ожидая своего часа. В подростковые годы своей жизни он мало задумывался над вопросом половой идентификации. Он вертелся в таких компаниях, которые шли против всего, их мало заботило какого ты пола, как ты выглядишь, кто твои родители, а уж тем более, как это может затронуть твое будущее, ты волен делать, что хочешь, с кем хочешь и когда захочешь. В таких кругах свободные отношения были нормой. Но, узнав правду о своем рождении, Альберт впервые задумался о последствиях своих действиях. В те дни, сидя в раздолбаном старом кресле и докуривая последнюю сигарету, ему впервые казалось, что среди этих фриков, он один. Это было странное чувство. Кто-то подходил, отпускал какие-то глупые шутки или просто заводил бессмысленную беседу, которую он обычно легко подхватывал, но у Альберта все равно оставалось острое ощущение того, что ему здесь не место. Что все его шизанутые дружки и правда шизанутые. Впервые он задумался: а что дальше? К двадцати одному году ему, как-никак, удалось сформировать ответ на этот вопрос. План был прост до безобразия: умная привлекательная жена-бета и любимая работа. Учеба уже шла своим ходом, потому Альберт решил, что время искать ту единственную. Но все как-то шло не так. Самые долгие отношения Альберта длились от силы три месяца. Вначале он оправдывал себя говоря, что дело явно в том, что ее стряпня не годится на корм даже свиньям, что ночами она лишь развлекается в очередном дешёвом клубе, что по утрам она наносит не один слой косметики или что ее юбка больше напоминает кожаный ремень на его брюках. В какой-то момент Альберта посетила мысль: может это с ним что-то не так? Или, к чему он все больше стал прислушиваться, это не его? Отношения — сложная штука, а в его жизни и так предостаточно дерьма, да и успеет еще. Но все как всегда решил случай, больше похожий на одержимость. Вначале эта омега не вызывала ничего. Очередная пустышка потока, которую история вообще мало интересовала, как и большинство остальных студентов. В основном они были здесь от отчаяния, они не придумали ничего лучше, чем выбрать одну из самых бесперспективных профессий. Омеги здесь либо заядлые ботаники, либо желающие отыскать альфу-интеллигента, предполагая, что это залог счастливого брака. Омеги падки на романтику. Этот оказался как раз из таких, чья цель Kinder, Küche, Kirche*, а партнеры-альфы всегда смотрелись более выгодно в данном случае. Отношения между бетами и омегами в мире бесперспективны, одно время такие пары даже жестоко прессовали. Сейчас это уже не такая редкость, но к такому все еще относятся с прежним скепсисом. Ведь какое будущее может быть у омеги, способной выносить не одного ребенка, и беты, беременность от которой невозможна? Лишь женщины-беты могут произвести потомство от беты-мужчины, или от альфы, чей гормональный фон будет превышать 80% как минимум. Наличие или отсутствие детей мало волновало Альберта, продолжение рода - это не совсем та цель, ради которой беты существовали. Одно время их вообще считали браком, ошибкой, от которой нужно избавляться. Бета — человек с дефектом. Бета = бесплоден. Попытки искоренить такую бесперспективную форму жизни были, но потерпели фиаско. Никто не мог предугадать гормональный статус ребенка. Беты действительно появлялись на свет как некий феномен, фантом. Люди боялись, боялись жить самим, выбирать путь самостоятельно, не ориентируясь лишь на животные инстинкты. Потому беты были не выгодны. Они были проблемой. Пережитки прошлого, о тех суровых временах, незримо витали в воздухе, но человеческая гуманность была возведена на вершину и принимала всех и вся, хвалясь своей пресловутой толерантностью и перечеркивая страницу истории, связанную с притеснением бет. Прошло так много лет, что мало кто помнит о тех событиях. Беты уже давно являлись полноправными членами общества, они неплохо устроились в нишах не только среднего класса, но и могли занимать определенные руководящие должности. Благодаря ясности ума, не подвластного инстинктам, они служили своеобразной альтернативой, другим подходом во всех сферах жизни. Их взгляд на мир не опирался лишь на биологическое начало, не придавал ему уж такую большую значимость. В основном любой бета искал пару под стать себе — такую же уравновешенную бету. Альберт и был из таких, чья цель стабильность и благополучие. Но так он думал лишь до этого несносного, вездесущего кудрявого омеги. Альберт влюбился. Он крепко подсел на это наркотик, именуемый Саймоном Ричардсоном. В тот момент он снова вспомнил, что он дитя чудовища. С каждым днем Альберту почему-то становилось мало простого «привет», мало пожатия руки при встрече, коротких объятий. Хотелось стереть эту мерзкую улыбочку с этих красивых тонких губ, что улыбались каждому встречному. Омегу хотелось запереть в собственной комнате, привязать и заставить любить только себя, хотелось, чтобы большой мир омеги Саймона сузился до беты Альберта Стокса. В отношениях с матерью постепенно начинала проскальзывать отчужденность и холодность, что были до разговора об отце беты. Внешне он был спокоен, оправдывая свой истинный статус беты, но в душе он кричал. Было страшно до безумия. Эти мысли преследовали его как назойливые мухи, норовившие укусить больнее стоит лишь ослабить хватку. Перепробовав не один способ отвлечься от этой навязчивой идеи, вплоть до таблеток, которые Кэрол смыла в унитаз посчитав, что ее сын вновь взялся за старое, лишь один выход оставался на задворках измученного сознания: он должен был посмотреть в глаза страху, обуздать и подчинить его раз и навсегда. Он должен был встретится с тем, чья ДНК отравляла его жизнь. Еще в первые недели, когда бета узнал страшную тайну своего рождения, он пытался найти своего биологического отца. Тогда ему казалось это жизненно необходимой задачей. Важно было узнать, что же он такое? Имеет ли он право жить? Имел ли право вообще появится на свет? Конечно, его попытки что-либо узнать, не привлекая внимание Кэрол, не принесли результата. У него не было ничего о тех событиях. Лишь после того самого откровенного разговора в его жизни, Альберт узнал те ужасные вещи, что произошли с его матерью, а также и то, кто был тот человек. Благодаря полученной информации, он нашел его, Гаррета Уилкса, осужденного на 25 лет лишения свободы. Это имя, записанное быстрым рваным подчерком на клочке бумаги, он долго прокручивал у себя в голове. И каждый раз его охватывал страх. Он боялся узнать, что за человек скрывается за этим именем. Листок с данными на Гаррета Уилкса, выбросить он так и не решился. Спрятал в настенные часы в своей комнате, в надежде будто время может что-то изменить. Но был лишь страх — вот истинный двигатель истории. Альберт помнил этот день в мельчайших подробностях. Не давал себе и шанса забыть его. День выдался жарким. В тюремном зале ожидания едва работал кондиционер. Помещение было заполнено в основном омегами разных возрастов, кто-то всхлипывал, кто-то ругался с охранниками, где-то раздавались писки хныкающих детей. Альберту никак не удавалось собрать свои мысли, уже раза три он порывался уйти. Посторонний шум лишь раздражал и так натянуты нервы. Хотелось закурить. Два года прошло с его последней затяжки, однако сейчас у него не было более удачной идеи как успокоиться. Посещение начиналось с восьми, но он приехал за полчаса до начала. Именно столько времени Альберт дал себе, чтобы окончательно принять решение. — Альберт Стокс. И вот голос надзирателя, стоявшего у железной двери со списком посетителей в руках, наконец поставил жирную точку в мыслях Альберта. У него не было выбора. Он должен был сделать это. Пока у него еще есть силы бороться. — Следуйте за мной, — на негнущихся ногах Альберт прошел за надзирателем в просторное помещение, минуя коридор со стерильно белыми стенами, все больше и больше приближая неизбежную встречу. Его подвели к маленькому железному столику, привинченному к полу. Таких мест здесь наблюдалось около двадцати. Тут и там располагались все те же несчастные омеги, изредка беты и альфы. Заключенных пока видно не было. Надзиратель указал Альберту на один из столиков и велел ждать. Стало чуть-чуть легче дышать. Бета сглотнул ком, давно поселившийся в его пересохшем горле, и осмотрелся. Напротив него находилась стеклянная перегородка, а за ней виднелся такой же ослепительно белый коридор, как и тот, по которому он шел сюда. Внезапно помещение стало заполнятся строем мужчин в ярко-оранжевых комбинезонах. Послышались взволнованные вздохи, запахи, Альберт был уверен, стали ярче, так что даже он смог уловить эти густые ароматы. Омеги инстинктивно хотели обозначить свое присутствие, привлечь именно своего заключенного, хотя это было и бессмысленно: все осужденные были обязаны пить блокаторы, на время купировать выброс своих гормонов. Ведь кто знает к чему может привести такая большая концентрация альфа-гормонов, каждый из которых стремится подавить соперника? Надзиратели расположились вдоль стены, внимательно оглядывая зал. После громкого сигнала дверь открылась и по одному стали запускать заключенных. Альберт с замиранием сердца смотрел на выходивших. Они все казались одинаковыми: в оранжевых робах со скрещенными перед собой руками и с неким равнодушием во взгляде. Осужденные постепенно стали разбредаться по залу, занимая свои места и приветствуя родных. Его Альберт определил сразу же. Высокий рост, мощные руки, способные сдавить шею до хруста и короткие ослепительные ярко-рыжие волосы. Даже без запаха, в нем читался альфа высокого уровня. Бета вновь сглотнул ком, ставший поперек горла. Монстр, живший в его голове, обрел материальную форму. Альберт неотрывно следил, как этот огромный зверь обвел своим пристальным взором оставшихся посетителей и, остановившись на нем, внезапно искривил рот в мерзкой ухмылке. Не разрывая зрительного контакта, альфа неспешно прошел на место напротив Альберта, затем он поднял трубку и произнес: — Я знаю, кто ты. Сердце ускорило ритм, ладони вспотели, зубы сжались, казалось, до хруста. После того самого разговор с матерью его часто преследовал все один и тот же сон, заставлявший просыпаться в холодном поту. Он видел, как чудовище раз за разом насиловало его мать, все сильнее и сильнее сдавливая руку на ее хрупкой шее. В этом сне Альберт чувствовал лишь парализующий страх. Он пытался мысленно заставить себя двигать, закричать, оттолкнуть чудовище, но сон никогда не давал ему возможности переписать историю. Просыпаясь он не открывал глаза. Бета представлял, что все еще находится в этом сне, представлял, что ему удалось спасти мать или вовсе предотвратить случившееся. Но каждый раз он только и мог спотыкался о безликое чудовище, поглощающее все его крики. — Твое сердце бьется так же громко, как и ее, когда я сжимал ей горло. А ее глаза… были также прекрасны, как твои сейчас, — он прикрыл глаза и медленно вдохнул. — Знаешь, она единственная, кто даже не смог почувствовать меня, когда я подошел. Рука предательски дрожала. «Нет..Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… Нет! Никогда.» — единственный рой мыслей, что мог удерживать его на месте, заставляя неотрывно смотреть в черные глаза монстра. — Где же твоя мамочка, сынок? — рот альфы, казалось, с каждым словом становился все шире, напоминая насколько бездонен желудок монстра напротив. — Она ведь помнит меня?.. Звук настенных часов в зале становился все громче, Альберт видел перед собой свой мерзкий сон, каждая секунда каждого тика — это блядский шлепок кожи о кожу. Тик-так, тик-так… В возждухе витал запах крови, пота, слез… Тик-так… На счет три и бомба Альберт Стокс взорвется. Раз — он кричит, не осознавая, что словесный поток в его голове нашёл брешь в стене спокойствия и вылился наружу: — Нет! Нет! Нет! Никогда! Нет!.. Два — он чувствует, как его тело срывается на бег. Три — он бежит прочь. Бежит, так быстро, как только может. От страха, боли, от, чертового Гаррета Уилкса, и от… монстра, монстра, что внутри, монстра, что и есть он. Тысячи рук, как паучьи сети, пытаются остановить его. О, если бы они были способны удержать эту грязь внутри! Кислород стремительно покидал его легкие. Сердце было готово в любую секунду разорвать грудь. Горло нещадно саднило, словно кто-то прошелся наждачкой по нежным стенкам его глотки. Яркое, палящее солнце, прожигало насквозь его тонкую кожу, сжигая оболочку, норовя испепелить чудовище, что сокрыто внутри. Альберт почти готов отдаться этому пламени. Ведь его не спасти. Нельзя убежать от себя самого. — Альберт, — внезапно тихий голос Кэрол, прорывается сквозь бешеный ритм его сердца, выбивая землю из-под ног, будто треснувший посреди замершего моря лед. Кристальная вода режет раскаленную плоть. Сил бежать больше нет. Лучше сдаться. Кто сказал, что, лишь взглянув страху в лицо, можно победить? Остается лишь принять, принять поражение. Глаза предательски защипали. Не хватало смелости повернуться. Стуки собственного сердца заглушали все вокруг, в мыслях — семь стуков — и я обернусь, раз, два, три… я должен повернуться. Перед ним стояла его мать. В домашней одежде, в старых розовых тапках с копной непослушных каштановых волос. Она вся бледная, тонкая, дрожащая… Она крепко обнимала свои плечи, бездумно щипая себя правой рукой, желая толи проснуться, то ли наконец решиться заговорить. Ее грудь вздымалась так тяжело, словно ее жизнь вот-вот оборвется. Она не мигая смотрела на Альберта. У нее не было плана. Она не знала, как спасти своего единственного сына. Она не знала, как стереть этот страх в его глазах. Она не знал, как убить монстра. Секунда, что длилась, казалось вечность, — и все прекратилось. Взгляд загнанной жертвы, взгляд обезумевшего, обреченного животного исчез, словно его никогда и не было. Альберт ясно и открыто взглянул на мать. Пугающе твердая решимость застыла в его глазах. Кэрол замерла, а в следующее мгновение ощутила мягкое прикосновение рук сына на своей спине. — Все в порядке, мама. Поехали домой. Кэрол громко, некрасиво всхлипнула. А слезы, что она так тщательно прятала в подушку, хлынули на плечо ее хрупкого маленького мальчика. *** Сегодняшнее собрание мало чем отличалось от предыдущих. Те же лица, те же запахи, голоса. Лишь фигура в дальнем конце коридора напрягала Элиота. Там по непонятным для омеги причинам, находился Альберт. Он внимательно слушал выступающих, изредка пробегаясь глазами по сидевшим в зале. Омега нервничал. После их случайной встречи прошло недели две. Сейчас же, казалось бы, уже забытый инцидент с платком неожиданно всплыл в памяти, заставляя то и дело кидать взволнованные взгляды в сторону беты. Было неловко из-за той панической атаки, так внезапно настигнувшей его на улице. Благо, проводивший его Альберт не стал настаивать на душещипательной беседе, лишь неуверенно спросил: будет ли Элиот в порядке. В ответ омега смог только выдавить из себя тихое «да», скрывшись за железой дверью подъезда. В тот день Элиот впервые за долгое время позвонил сестре. Никого ближе нее у него все равно не было, а унять дрожь после случившегося, было крайне трудно. Первые гудки дались особенно тяжело. Пару раз он сбрасывал. В самом деле, что он как маленький, подумаешь потерял платок, ничего же страшного не случилось? Все эти полгода каждый, кто его знал, только и делал, что пытался огородить его от лишнего стресса. Мир жесток и Элиот лучше других смог в этом убедиться, взрослые люди должны самостоятельно решать свои взрослые проблемы. Сколько он еще будет продолжать полагаться на других? Слетевший шарф — это сущий пустяк, с кем не бывает? Но после четвертой попытки он понял, что его мысли явно не хотят выстраиваться в ровную шеренгу самостоятельно. Поэтому пятый вызов так и не был прерван. Первые минуты разговора строились по стандартной схеме: привет, как дела, как погода, познакомился с кем-нибудь? Ответы также ничем не отличались от обычных: да, да все нормально, но на рассказе о знакомствах голос предательски дрогнул, и повествование резко повернулось в сторону того, что не хорошо. Конечно же самым ранним порывом Алекс было тут же приехать. Первые его атаки пугали ее. Со временем она научилась с этим справляться, да и у него уже меньше было поводов для срыва, но сейчас, когда Элиот был в дали, она, как никогда, боялась, что без нее он может пострадать. Заверив сестру, что с ним все будет в порядке, он смог лишь подавить на время ее желание вернуть его назад. Алекс не теряла надежды на то, что все будет как раньше. Вновь звучала заключительная речь Кэрол. В ней она говорила, что люди, пережившие изнасилование, испытывают проблемы с заявлением о себя. Они тихо говорят, всячески зажимают свой голос, потому очень важно позволить своему голосу звучать, выступить с кафедры, попеть в караоке или и вовсе выплеснуть свою боль через крик, например, в лесу, стать воплощением звука. В этот момент рука Элиота непроизвольно сместилась к горлу, укрытому черным шарфом. — Здравствуй, Элиот, — омега вздрогнул, погрузившись в себя, он не заметил подошедшего к нему Альберта. — Я хотел вновь предложить подвезти вас, если вы не против, — он немного замялся и добавил: — Признаться у меня есть к вам небольшая просьба, говорить о ней сейчас будет не очень удобно, поэтому я мог бы изложить ее вам по пути. — Просьба?.. Я не совсем уверен… — Разрешите хотя бы подбросить вас? Элиот был растерян, он мало представлял, в чем может помочь этому бете, но в его просьбе не чувствовалось подвоха, и омега решил сделает все, что возможно в его силах, мысленно он даже подумал, что может таким способом отплатить Альберту за помощь в тот понедельник. Что-то вроде кармы или около того. — Да, хорошо. Улыбка беты вышла мягкой, не навязчивой, такой, что даже уголки губ Элиота невольно дрогнули. Их неловкие гляделки прервала Кэрол, проводившая своих подопечных. — Мам, я договорился подвести Элиота, можешь за него не волноваться. Кэрол слегка нахмурилась, первые секунды порываясь, что-то сказать, но в итоге лишь попрощалась с омегой и передала ключи сыну. *** В салоне авто Кэрол витала неловкость и стояла напряженная тишина. Элиот не мог найти в себе смелости заговорить первым. Закрадывалась даже мысль, что может у Альберта и вовсе не было к нему никакой просьбы и он… честно говоря, идей, для чего этому бете понадобилось его подвести, у омега найти не получалось, вернее, он старался отбрасывать их подальше, ведь не каждый встречный является насильником или еще чем похуже, по крайней мере, Альберт своим присутствием не тревожил его обостренный инстинкт самосохранения, да и не хорошо преждевременно складывать мнение о людях, основываясь лишь на собственных страхах, тем более всегда стоит не забывать о простой и бескорыстной помощи, если не самому Элиоту, то наверняка уставшей за день Кэрол. Дорога, по которой они ехали, была вполне знакома, но молчаливость Альберта и его нервное постукивание пальцами настораживало. Бета же был так погружен в мысленную прокрутку уже не первой версии их будущего диалога, что не заметил, как его нервозность передалась омеге. Очень не хотелось оттолкнуть Элиота своей внезапной просьбой. Альберт понимал, что в сложившейся ситуации стоит действовать как никогда осторожно, чтобы не задавить своим напором отношения, которые они бы могли построить. Пусть хотя бы и дружеские. В его голове после тысячи взвешиваний «за» и «против» мозг вывел простую глупую формулу: я одинок, Элиот — тоже, почему бы не попробовать? Конечно, надеяться на что-то большее, чем дружба, не имело смысла, просто… эти две несчастные недели после их неожиданной встречи в библиотеке, Альберт впервые задумался о том, как же он одинок. Он уже не помнил, когда в последний раз пытался ухаживать за кем-то, не считая редких встреч на одну ночь, чтобы снять напряжение. За годы в этом городе Альберт так и не смог сблизиться хоть с кем-нибудь, не являющимся его семьей. Да, были коллеги, приятели, кратковременные интрижки, но ни к кому его так не тянуло. Элиот же… его хотелось провожать, дарить цветы, держать за руку. Мысль о том, чтобы хотя бы раз увидеть его улыбку, надолго засела у него в голове. Так что, будь что будет. — Элиот… Касательно моей просьбы. У Кэрол на следующей неделе день рождение… А я, если честно, всегда был плох в этих поздравления. Моя фантазия всегда ограничивалась лишь, скажем так, чем-то вроде бытовых подарков. И я подумал о том, чтобы попросить у вас помощи в выборе подарка, пройтись, скажем во вторник, по центру? Это было странно, неожиданно. Элиот слегка нахмурился. — Не думаю, что я знаю Кэрол лучше, чем вы. — Вы правы, но почему-то мне кажется, что вы смогли бы помочь мне подобрать что-то получше чем сковородка из нержавеющей стали, — Альберт слегка натянуто улыбнулся, теперь его план не казался таким замечательным, скорее он все больше начинал осознавать, как глупо звучит его предложение. — Конечно, я не настаиваю, у вас наверняка много других дел. Просто, это ее юбилей, мне не хотелось бы облажаться. Все это звучало вполне безобидно. Кэрол нравилась Элиоту, даже больше, чем его психолог, что осталась в городе детства омеги. Он часто беседовал с бетой, когда она его отвозила или просто после собраний. Именно Кэрол помогла ему в первые дни после переезда, не только в качестве куратора, но и как друг, хотя ее забота скорее напоминала материнскую, но, в любом случае, она не казалась навязчивой или неискренней. — Хорошо, ладно. Постараюсь помочь, чем смогу, правда, не надейтесь на оригинальность, — в памяти у Элиота всплыли те самые велосипеды, подаренные племяннику. Он вспомнил, как был счастлив, когда наконец нашел подработку, за которую платили даже больше, чем он рассчитывал, в те дни он и сумел накопить на этот подарок. Пока не… Непрошеные воспоминания вновь норовили омрачить все хорошие, что он помнил в этом значимом промежутке своей жизни, именуемом «до». Элиот поежился, словно температура упала до ноля. — Отлично, вы очень меня выручите, — Альберт широко улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. Стало так легко, словно крылья птенца, выпавшего из гнезда, смогли ощутить опору невидимого воздушного пространства. — Предлагаю встретится в обед. Я заеду за вами, а о конкретном времени, думаю, мы могли бы договорится уже по телефону. После обмена номерами, Альберт решил рассказать о своих прошлых неудачных подарках. Недавний осадок от всплывших воспоминаний не уходил, потому Элиот чувствовал легкое напряжение, хотя голос беты странным образом и успокаивал, не давая погрузиться в привычную меланхолию, местами Альберт пытался шутить, что было даже забавно. Вскоре машина прибыла к месту назначения. Элиот не сразу осознал, что они уже приехали, было приятно слушать эти незамысловатые житейские истории Альберта. На мгновение омега подумал, что было бы здорово прокатится по вечернему городу, как раньше он делал со своим альфой-приятелем, тогда когда они выбирались за город и мчались на всех порах, мало задумываясь о таких понятиях, как превышение скорости. — Я пойду. Спасибо вам, что подвезли, — произнес Элиот, неторопливо вылезая из машины. Внезапно Альберт, охваченный неясным, даже ему самому, порывом, взял омегу за руку, осторожно касаясь его тонких сухих пальцев. — Элиот… Я… — мысли путались, бета не мог подобрать слов, чтобы объяснить свой поступок, — Может перейдем на «ты»? Альберт улыбнулся. Его сердце билось как сумасшедшее. Держа эту узкую ладонь, он чувствовал, что готов ко всему, но мягкая неуверенная улыбка Элиота, его еле заметный кивок… Впервые Альберт понял, что такое на седьмом небе от счастья.