Найду себе лучше.

— Да-да, с Настей мы знакомы давно! Парень кладет правую руку на плечо, прижимая к себе, Шпагина кривенько улыбается и поглядывает на от чего-то радостную Дашеньку, сидящую напротив, очаровательно посверкивая глазками. За Настиными эмоциями толком никто не наблюдал, пока остальные заинтересованно обсуждали вкусы чая. Может, Добренко такие парни и нравятся? Странные. Даже скучноватые, что ли? Юра улыбается, для него это нормально, он такой всегда, пожизненно получает удовольствие от всего. Но и Даша давит во всю искреннюю лыбу, из который обычно и нервного смешка не вытянешь, само спокойствие. Одна Шпагина опять всем недовольна, сидит, тихо посапывая, не очень старается влиться в разговоры. Да и разговоры какие-то слишком бытовые, как с бабушками. — А я вот носки выбрасываю, когда они рвутся. — Бедные студенты экономят на всем. Про расцветку сегодняшних трусов расскажите, очень интересно. Но Настя не стала грубить, промолчала. Потом уже, когда Каплан отошла на некоторое время, Юра решился обсудить цель сего собрания. Почему? Зачем? Сколько? Анастасия качает головой, проговаривая четкую сумму, обдуманную в бессонную ночь, пока к ней прижималась теплая соседка. На все остальное она ответ дать не может. И не получается. Ну как-то связывает два слова про новую квартиру, но отдельную. Юрий естественно удивляется. Как можно сбежать от такой замечательной соседки? — Просто мне будет удобнее, если я буду жить одна. Добренко заходит в эти же секунды. Шпагина знала, что так и будет, понимает, что она магнит, который притягивает все самое плохое. Улыбка заметно становится мрачнее, с лица исчезает былой восторг, аккуратно возвращается на свое место. И теперь только Юра имеет силы на настоящую улыбку, а не кривое подобие. Конечно, Настя очень хотела, чтобы все было тайно хотя бы сейчас. Теперь остаётся смотреть на грустное лицо, которое светилось совсем недавно. Опять все испорчено, снова медведь прогрызает глотку. Хотя так доверяла самой себе, считала, что способна на многое. Быстро выдохлась вся самоуверенность, оставляя голые страхи, да кости, покрытые тонким слоем кожи, что полностью в красно-бордовых ожогах. Заживать они не собираются, показывая, что и внутри, и снаружи происходит что-то не то, такое непонятное, которое нужно закончить. И так хочется верить, что она сбежит ночью, ничего после себя не оставив, забудет про все и всех и с лёгкостью выдохнет. Выдох будет тяжёлым, наполненный привкусом крови и соли, какой-нибудь свежей раны, присыпанной лимонной кислотой и улыбкой, яркой-яркой, но до жути притворной. Красноволосая приподнимает взгляд и, ничего не стесняясь, начинает сверлить девушку напротив, потерявшая интерес ко всяким гостям. И Даша поднимет глаза тоже, и тоже надолго остановится в чужих, задавая немой вопрос: «Почему?». Шпагиной тоже интересно. Ну и почему? Почему она должна это терпеть и думать о чувствах другого человека, который редко думал о ее? Или почему должна убиваться каждый день в этой квартире? Ее никто не привязывал. И жить тут не заставлял. Поэтому в груди разгорается пламя, а с каждой мыслью подкидываются свежие дрова. Пламя это можно было назвать ненавистью не только к себе, впервые за всю жизнь не к себе, но и к светловолосой. Теперь она полностью осознает, что просто ненавидит Добренко. От этого признания для самой себя не слишком легче, будто что-то не закончено или даже только начато. Ненависть крадёт все умение спокойно дышать, забивая лёгкие мусором, состоящим из каких-то старых нитей воспоминаний и нитей-мыслей по типу утренних после сна, пророчещего скорую смерть, запутавшихся в тугой клубок. Захочешь распутать — только разрезать. Жгучее чувство в груди проходить не хочет — такую изжогу не запить. И когда Юра начнет собираться, оставляя несколько купюр на полочке, доносящие лёгкий запах свинца, немного хрустящие в его крупных ладонях с длинными пальцами, Шпагина очнётся и поймет, что Даши уже давно нет в комнате. — Давай. Удачи, — говорит Юра, приобнимая за плечи. — Ага, и тебе. — До свидания, Юра, — раздается над самым ухом. Мужчина улыбается, ещё раз надолго прижимая Настю, оставляет лёгкий поцелуй на щеке и выходит. Дверь хлопает. Даша исчезает в своей комнате, оставляя запах недавних событий, не перестающие давить на грудь.

звёздочки

Добренко снова чувствует себя никем, растворяясь в кислоте. Озеро оказалось слишком широким, чтобы попытаться переплыть. Воронка затягивает на дно, когда хватка ослабевает, когда сил и нет. Грустно это, конечно, все. А жить надо, ведь ты сама каждый день уговариваешь себя относиться ко всему проще, не подставляя чувствительные места под удары этой несправедливой жизни. Держится за коленки, греясь спиной об батарею, вжимаясь со всей силы, чтобы не чувствовать холода и колкой обиды. Вот Настю жалко, себя — нет. Сама виновата, сама до этого дотянула. А как это исправить можно было? Попытаться поговорить нормально, не делая вид самой независимой. Чего она сделать не смогла. Или гордость помешала, или внутренние страхи, разъедающие изнутри очень медленно, но мучительно. Конечно, для себя она выбирает второй вариант, признаваясь самой себе, что та ещё трусиха, не способная ухватиться за самое нужное и банально проявить смелость хоть иногда. Для других останется холодной и замкнутой. Считает, что это всего лишь способ самозащиты, всем хочется чувствовать себя в полной безопасности, выстроенной из личных душевных оков и заскоков, не понимая, что эта ее защита является мощным ударом для других, очень нужных для нее людей. Лёгкий стук по дереву. Раз-два-три. Даша молчит, звук не повторяется, показалось, наверное. Не реагирует. Дверь в комнату все равно распахивается, впуская запах лесной свежести и разбитых в детстве коленок. Может, и болотистой грязи, что пристает к светлой подошве, медленно засыхая и отваливаясь. Миниатюрная девчушка приземляется совсем рядом, повторяя движения светловолосой, обхватывая острые коленки костлявыми ручками. Сводит губы в сторону, стараясь забыть какие-то внутренние принципы, жёстко ограничивающие всю нужную, такую незнакомую свободу, чтобы попытаться раскрыться, вывести саму себя на правду хотя бы сейчас. Даша пытается вспомнить имя и адрес проживания, но выходит плохо, ведь помнит все только про девушку рядом. Начать аккуратно. Начать аккуратно. Вопрос «чего грустишь?» кажется полной глупостью только когда произносится вслух. Настя ругает себя за такой непродуманный шаг, оправдывая себя, что очень сложно говорить с человеком, которого так сильно ненавидишь с первой встречи. Молчание надежды не оставляет. Надежда молчит. Дарья тоже. И бровью не ведёт. Ладно, жизнь одна, бывают промахи. Или нет? Да кому она врёт? Сердце выпрыгнет, заляпав паркет красной кровушкой, растекающейся вполне симпатичной лужицей. Как же сложно кого-то не взаимно ненавидеть. Следующее: «прости, что не сказала раньше» заставляет сердце дернуться ровно сотый раз. Правда, у Добренко дёргается только нижнее веко. Каплан интересуется у самой глупой девушки: «почему ты молчишь?». И отвечает самой себе, что не знает. — Ты хочешь, чтобы я осталась? Даша полностью оборачивается, смотрит на Шпагину, впервые видит и глядит так глубоко, залезая внутрь, растрясая все органы, все-все. Но не роняет ни вздоха. — Даш? У тебя есть мечта? — Есть. — Какая? — Хочу покрасить волосы в яркий цвет. Настя опускает нижнюю губу, пока брови немного поднимаются. Даша кажется очень красивой именно сейчас. Ненависть забирается глубоко в сердце, кричащая о своем существовании, о том, что жить, кажется, можно. — Это… Хорошая мечта. — А у тебя? Настя хочет быть тут всегда-всегда, до самой смерти, пережив академию, все страхи. Только вот, это слишком много. Ей хватит одной Дашиной улыбки, такой искренней, чтобы до дрожи, до слез. Закусывает краешек нижней губы и смотрит на чужие, так смело, так не по-своему. — Я хочу собачку или кошечку. Добренко аккуратно поднимает уголок губы. Почти незаметно, да и улыбкой назвать нельзя. Зато почти все мечты исполнены. Осталось умереть тут, чтобы только здесь и только до конца жизни. Кто к кому потянулся, не очень ясно. Хочется знать, что желание было не только у Насти. То ли Даша дернулась от нервов, то ли наклонилась резко. Сейчас это важно, потому что комнату заполняет только запах знакомой свежести, появившийся очень давно и забытый почти не следующий день и Дашин аромат, пропитанный кофе и вроде бы лимоном. Шпагина отодвигается от горячей батареи, перемещаясь ближе к чужим коленям, прижимаясь к ним грудью и чувствуя, как их немного раздвигают, пропуская красноволсую к себе намного и намного ближе. На этом все прикосновения заканчиваются, оставляя все так, как есть. Настя и этому удивляется. Даже позволили прижаться! Руки светловолосой лежат по сторонам от себя, не решаясь перейти на гладкую спину соседки, снова пугаясь и снова осуждая себя даже за такую близость. Анастасия как обычно хочет тепла, слишком медленно начав тянуться к губам напротив, уже зная дальнейший исход, не думая ни о себе, ни о Даше, а о каком-то там Денисе, который и представить себе не может о происходящем в этой чертовой квартире. Завтра будет все хуже в разы. Ну не может на месте уже сидеть и бесконечно изнывать от безысходности. Все. Все это имеет один итог: они разъездутся навсегда, завтра или через месяц, обрубив это бредовое сожительство одним выдохом. Добренко немного отстраняет голову в сторону, наблюдая за чужими губами, что скромно поджимаются в единую полосу, за бегающими глазами, что мечутся от глаз до губ. Грустью, такой тяжкой печалью, до дрожи в собственном теле. И не может не улыбнуться, и Даша первый раз так улыбается, от самого сердца и души, хранящей каждый осколок счастья. Настя погибает от силы взмахов крыльев бабочек внутри, и улыбка эта добивает грубым толчком под дых. Дарья ее жалеет. Глубокое сочувствие пробивает изнутри, заполняя каждую клетку себя, почти забывая как дышать. Жалко, так жалко. Поэтому и целует первой, все ещё улыбаясь. Легко задевает языком чужую губу, ощущая не только свой страх, но и ее — девушки, которая прижимается губами ещё сильнее, боясь потерять ещё больше, чем сейчас. Настя кусается. Даша тянет улыбку ещё шире, аккуратно проталкивая язык и встречаясь с чужим, переплетая и не смея разрушить всю созданную нежность, наконец-то положив свои ладони на чужую талию, крепко прижав. Ну жалко ведь. Настя почему-то отстранится первой. — Ты не обижаешься? — тихо говорит Настенька. — На что? Даша сразу же встаёт на ноги, поднимая красноволосую за собой, тут же обнимая. И проведет ладонью по спине, остановится у резинки домашних шорт, аккуратно останавливаясь на гладком бедре, перемещаясь на внутреннюю часть, отодвигаеь шорты и нарочно грубо задевает пальцами самую чувствительную часть, наслаждаясь тяжёлым выдохом в ухо. Быстро отгибает трусики, раздвигая половые губы двумя пальцами, дотрагивается до клитора, дожидаясь громкого всхлипа. — Не надо, — шепчет Настя, пока рука всё-таки отодвигает чужую от себя, — как же Денис? — либо дразнит, либо реально волнуется. — Заметь, я про Юру ничего не говорю. — Он мой брат. — Ну не родной же. Так дорожит, что к тебе из Москвы аж припёрся. На это Анастасия не отвечает, только отворачивается и немного отходит. Каплан хватает за запястье. — Ну не обижайся. За руку ведёт до ее комнаты. — Что будешь с деньгами делать? И знает прекрасно, что не сможет Шпагина от нее никуда деться уже, не выдержит. — Тебе половину заплачу. Настя понимает эту ужасную правду: не сможет уехать. — Зачем ты все это делаешь? — Жалко тебя, — говорит правду Даша. — Жалко в попе у пчёлки. И опять эта светловолосая чертовка улыбается. Ляжет рядом с теплой красноволсой и радуется мягкому матрасу и удобной кровати, пока Настенька только очнётся и крепче прижмётся с холодной девушке, снова и опять согревая. — Что между нами? — шепчет Шпагина. — Не знаю. По-моему, ничего. Но я бы на твоём месте сейчас лежала и молчала. Добренко жалеет. Шпагина ненавидит.