Surviving Exile

- Что такое? - спрашивает он, утвердившись в том, что эту перемену в настроении не надумал себе. - Что тебя беспокоит, мой милый? Чтец меланхоличен и не слишком эмоционален - это с ним и это сейчас, раньше было конечно, иначе, - и настроение его меняется не то чтобы слишком часто. Смирившийся внешне, глубоко переживающий и старающийся эти страсти изничтожить, он все же человек. Людей не слишком тяжело читать, даже спокойных, умеющих скрывать свои мысли и чувства и в мимике, и в поведении в целом. Сейчас он смотрит в зеркальную плашку на стене, чуть прищурив зоркие глаза, и губы сжаты плотно - это неосознанно, потому что мыслями он где-то совсем далеко. Ладонь так и замерла у расстегнутого ворота, где убирала упавшую прядь отросших смоляных - уже с проседью - волос. - Что же это? Поэтому Вольфред подходит. Поэтому своей рукой накрывает его руку, жестким подобием кожи к коже настоящей, пусть и огрубевшей во всех их трудах. Чтец реагирует, отмирая, только когда Вольфред уже понимает, в чем дело. Он выше, ему хорошо видно. - Довольно неплохо смотрится, - говорит он, не отпуская руки Чтеца, глядя в зеркало перед ними, в глаза так, через эту преграду. - Медленно растут, надо сказать. Чтец молчит, но не закрывается, и Вольфред спокойно, он надеется - почти незаметно, прочитывает его. То, о чем сам и не подумал - что эти рога, вторая пара, растущие так незаметно, без боли, напомнили ему, сколько прошло лет. Да, улыбается Вольфред, отпуская его руку, позволяя вывернуться из их близкого соприкосновения, почти объятия. Если бы ты в начале этого путешествия, когда так наивно надеялся умереть в песках, после того, как они тебя спасли, знал бы, что спустя годы не сможешь без боли думать о них, вспоминать - сделал бы ты для них то, что сделал? Годы для людей идут неслышно, в Нижнекрае их течение и вовсе незаметно для тех, кто смирился... Вольфред считает по письмам, по импам, приносящим ему новости. По количеству вопросов с той стороны о том, как же Чтец. Не начали ли вдруг работать Обряды... И теперь Чтец и сам вспомнил, сколько прошло времени. Его оставили здесь и он остался. Нарушенные клятвы, на исполнение которых он и не надеялся, свобода, которая была ему и не нужна... И все равно так много горечи. Так много...тоски. Пошел бы ты с ними, за ними, если бы знал, что вот так оно случится? Чтец оборачивается, льдяные, зеленые глаза каких и не встретишь в Содружестве, смотрят на Вольфреда, прямо, твердо. И этот взгляд говорит так же доходчиво, как и отзвук голоса в сознании: "Да." "Твоя верность и твои взгляды на определенные вещи все еще кажутся мне дикими" - отвечает ему так же молча Вольфред. "Упрекнула меня говорящая коряга" - выгибает бровь Чтец, и ухмыляется на то, как Вольфред нахмурился. У Оралеха другие взгляды; после возвращения у него все другое, включая расстановку слов в речи, сны и даже цвет волос. Остается только неприязнь к Вольфреду, эта терпкая кислинка предательства, которая вряд ли теперь уйдет из их отношений. Тут то, что думает о верности Чтец, настолько совпало с мыслями Оралеха, что для них обоих мнение о Вольфреде сильно занизилось... Ну, если там вообще еще осталась какая-то шкала. То, что Вольфред назвал благоразумием и верностью Плану, Оралех назвал предательством. Чтец назвал это скотством, уродливейшим из всего, что видел, отсутствием сердца и уважением к другим... Еще выяснилось, что у Вольфреда нет сострадания и вообще, он не рассматривает живых людей, как людей - только как инструменты. Это было грубо, но не неожиданно. Да может и грубо не было - Чтец вообще так изъяснялся. Вдруг и сильно, будто бил наотмашь. Иногда Вольфреда забавляла мысль о том, что будь у Чтеца голос - с Хедвином они бы не поладили. А вот Оралех... Последний Обряд потряс Вольфреда, и потряс абсолютно искренне. Чтец сумел увидеть то, что ему, Вольфреду, тоже чтецу - не просто какому-то, а чтецу, столько Обрядов проведшего с Оралехом, знавшего его так казалось хорошо - было недоступно. То, что Оралех, кажется, не хотел ему показывать, искренне, даже яростно. Тогда, отказавшись (это до сих пор не укладывалось у Вольфреда в голове!) от подаренной свободы, вернув ее Оралеху, он, ослабевший, и оттого не сумевший точно направить это молчаливое послание, расплескавший его так, что и Вольфред уловил, ответил Оралеху: "Тебе есть, куда вернуться. Иди без страха, и если будет невыносимо - я буду здесь." Кому оно нужно, нахмурился Вольфред. А Оралех ушел, ушел и вернулся, и это, казалось, спасло его. Еще не успев полностью избавиться от рогов и когтей - прошло меньше десятка лет. И теперь Оралех гладит его по лбу, расправляя морщины, и улыбается. Большие его когтистые кисти смотрятся почти опасно на незащищенной голове и шее такого хрупкого по сравнению с ним человека. - Голова точно не болит? - хрипло шепчет он, почти нежно, почти мурлычет, и Чтец качает головой. - У меня болела, когда резались рога. И вторые тоже... Чтец гладит его по изогнутому рогу, изрезанному буквами, украшенному нитями, и улыбается. Вот что до сих пор не дает Вольфреду покоя. Вот чего он сам не знал, когда начинал это путешествие. Что будет вот так. Что он будет смотреть на то, что не должно иметь никакого веса в его картине мира, что не больше, чем пыль на ветру... И ему будет от увиденного так не по себе. Так тоскливо. Только иногда он думал, и несколько раз даже давал увидеть эти мысли Чтецу - что только Оралех и предложил ему свою свободу. Никто из тех, с кем и за кем Чтец шел, кто теперь так упорно в посланиях спрашивали, как он (пусть от некоторых посланий и становилось меньше), никто не сделал этого. Что это будет кто-то чужой... Едва им виденный, едва с ним говоривший. Такая жертва от того, кто никем тебе не приходится. Тогда как ее принести могли бы те, ради кого жертвовал ты?.. Но Чтец, улавливая эти его мысли, даже не меняется в лице, смотрит в глаза. Значит, он уже думал об этом. Значит, смог справиться с тем, как оно болит. Он всегда позволял им много, и готов был позволить больше. Некоторым и вовсе - кажется, под ноги расстелиться, лишь бы позаботиться о них.