Ненавидь меня

Холод стелется по полу серыми плетьми тумана. Крадётся на мягких лапах вдоль стен, проскальзывает в щели рассохшихся рам, проникает в комнаты сквозь трухлявые дверные косяки, вьётся над паркетом и перетекает по галереям громадного дома, заставляя дрожать замёрзшую челядь. На разные голоса шепчут сквозняки, гуляющие по огромному пустому дому, одну и ту же фразу: «Я тебя ненавижу!»… Диего стягивает мундир и распускает шнуровку рубашки — горит, словно в лихорадке, и стылый дом кажется ему адским пеклом. Кровать скрипит, когда на неё падает тяжёлое мужское тело, а с давно нестиранных простыней в воздух поднимается облако пыли. Диего пытается вспомнить, когда последний раз позволил убраться в этой комнате, но никак не может, и со злости швыряет подвернувшуюся под руку бутылку куда-то в угол, затянутый паутиной. Звон стекла, ударившегося о паркет, отдаётся в мозгу тусклым эхом, и Диего мотает головой в бесполезной попытке прогнать его. Он и так знает, что все звуки в этом проклятом доме складываются в слово «Ненависть». Балконная дверь хлопает, и вместе с порывом ветра впархивает почтовый голубь — Диего с трудом заставляет себя подняться и поймать глупую птицу, мечущуюся по комнате. Пальцы дрожат, буквы в записке скачут, точно пьяные, но он сосредотачивается усилием воли и вчитывается в скупые строчки: Галеон переименовали в «Чёрную Жемчужину». Направляемся к Тортуге. Есть информация, всё при встрече. Лающий смех раскатывается по комнате, отражается от стен и вырывается в окно — Диего запрокидывает голову, не в силах справиться с эмоциями. О, да, он разыскивает реликвию по всем островам, но информацию о ней первой нашла его непутёвая жёнушка! Бумага сминается под пальцами, и Диего остервенело крошит записку на мелкие клочки, вымещая клокочущую внутри злобу на первом, что попалось под руку. Быстрым шагом выскальзывает из комнаты, проходит по коридорам, распахивает двери столовой, где в последнее время взяли в привычку собираться все оставшиеся обитатели дома: — Господа, у меня для вас приятнейшее известие! — он окидывает насмешливым взглядом дона Козентино, прибывшего с континента для проверки, донью Гранди, уже считающую себя хозяйкой здесь, и Гарвенга, единственного полезного человека в этом доме. — Приготовить флот! Завтра мы выступаем. — И куда же будете держать курс? — континентальный чиновник удивлённо поднимает брови, явно не веря, что опальный дон в своём уме. — На Тортугу… — как само собой разумеющееся бросает ему Диего, наслаждаясь ошеломляющим впечатлением, которое произвёл. — Это было ожидаемо, не так ли? — Прекрасно, — дон Козентино хмурится. — И как же вы планируете взять её без галеона? Диего усмехается, глядя прямо ему в глаза, и уверенно произносит: — Без паники. Скоро я получу информацию, которой будет достаточно, чтобы вернуть галеон и раздавить этот рассадник пиратства раз и навсегда… — И тогда все эти земли станут нашими! — барышня Франческа Гранди радостно хлопает в ладоши, заставляя Диего перевести взгляд на её кукольное личико, и почти против воли вспомнить совсем другую женщину… Сегодня они снова снились друг другу. — Нет, куколка, — он искривляет губы, прекрасно зная, что его лицо, перечёркнутое шрамом, кажется донье уродливым и пугает её до дрожи в коленях. — Эти земли станут моими. Гарвенг, я надеюсь, тебе объяснения не требуются. Завтра к обеду всё должно быть готово, мы отправляемся. Вечером в его дверь стучится Франческа. Она снова в розовом — Диего терпеть не может эти поросячьи наряды, — а на голове скручена целая башня из волос. Запах духов приторно-сладким шлейфом плывёт по коридору, и Диего морщится, с трудом подавляя порыв зажать нос. — Донья заплутала в поисках своей комнаты? — ядовитая насмешка бьёт наотмашь, точно пощёчина, но барышня лишь поджимает губы. — Я хотела поговорить с вами, дон. Вы позволите мне войти? — кокетство смотрится жалко, и она сама понимает это, но не оставляет попыток. Диего прикрывает глаза, борясь с подступающим раздражением, и пытается принять хоть какое-то решение. С одной стороны, проще было бы отказать нахалке, но с другой — она дочь весьма богатого человека, чья благосклонность… Барышня переступает с ноги на ногу, ежась под тяжёлым взглядом, но упрямо вздёргивает подбородок, пытаясь сохранить гордый вид. Диего чуть отступает с дороги и взмахом руки приглашает её внутрь: — Хорошо, будем считать, что вам удалось убедить меня. — Благодарю, — Франческа склоняет голову и проскальзывает мимо, задевая шелестящими юбками его колени. Почему-то её платья всегда слишком пышные, и Диего никак не может привыкнуть к этому: Аделаида никогда не надела бы столько нижних юбок. Он проходит в комнату следом, и достаёт из рассыхающегося шкафа бутылку кьянти: долг гостеприимства, будь он проклят. Барышня устраивается в единственном кресле, и Диего приходится стоять, потому что приличия не позволяют сидеть на кровати. С Аделаидой было бы наплевать на правила. — Итак, чем могу помочь вам, донья? — Диего наливает вино в пыльный бокал, даже не удосужившись тот протереть, и со стуком ставит его на стол. Даже необходимость вести себя вежливо не может исправить характер — демонстрировать радушие нежеланной гостье? Увольте! — Я хотела бы… Сделать вам предложение, — барышня качает бокал в ладонях, и рубиновое вино плещется о стенки, оставляя маслянистые разводы. — Мне давно стало ясно, что рассчитывать на место вашей жены бессмысленно, но… Она далеко, а я рядом. Возможно, мы могли бы стать полезны друг другу? Диего сжимает бокал в ладони так сильно, что стекло, не выдержав, с глухим звоном лопается, и осколки впиваются в кожу. Кровь капает на пол, и Франческа бледнеет, а глаза её закатываются, точно она вот-вот упадёт в обморок. Второй бокал падает на пол, и рубиновая лужа на полу становится больше. Боль от порезов слегка отрезвляет, позволяя разжать сведённые судорогой челюсти, и Диего стряхивает стеклянное крошево в лужу, отстранённо отмечая, что она очень органично вписывается в общую картину запустения. — Нет. Одно слово не выражает той бури чувств, которая сейчас его захлёстывает, но и оно-то даётся с трудом, звуча раскатом надвигающейся грозы. Двери на балкон хлопают, ветер раздувает пузырём давно посеревшие занавески, наполняя комнату запахом дождя. Раны на ладони почти мгновенно затягиваются, а Франческа вздрагивает и выпрямляет спину, становясь прямой как палка: — Дон, держите себя в руках. Её голос дрожит, и именно эта ломкая дрожь заставляет Диего сдержаться, лишь изогнув бровь в немом вопросе. — Вы ведь нуждаетесь в деньгах, — барышня смотрит на него уверенным взглядом, поджимает губы и чуть наклоняет голову к плечу. — Я нуждаюсь в достойной партии. Если вы подберёте мне правильного мужа, то активы нашей семьи окажутся в ваших руках… Это достойная сделка, не так ли? Диего скользит бездумным взглядом по белесым бровкам, глазам какого-то невнятного цвета, кричаще-розовому платью с излишне откровенным декольте… Да, сделка и впрямь была бы неплохим выходом. Ему есть, что предложить, и если деньги Гранди будут вложены в дело — Санта-Доминго как минимум протянет ещё какое-то время. — Вы рассчитываете на Гарвенга? — хриплый голос кажется неуместным в сложившейся обстановке, и Диего усмехается. — Или вас интересуют только аристократы старого света? — Ваш адъютант меня вполне устроит, — барышня чуть улыбается и расслабляется, откидываясь на спинку кресла. — Весьма приятный молодой человек с хорошей перспективой, не правда ли? — Думаю, его ждёт достойное будущее, — Диего склоняет голову, и это становится знаком о заключении сделки. Напряжение, витавшее в комнате, тает, и теперь уже деловые партнёры смотрят друг на друга гораздо дружелюбнее. — Особенно если рядом будет достойная женщина. Франческа бросает кокетливый взгляд из-под ресниц, встаёт с кресла и потягивается, демонстрируя точёную фигурку: — Вы всегда можете рассчитывать на меня, дон. И если пожелаете отвлечься… — кристально ясный намёк повисает в воздухе, и барышня склоняет голову, словно заранее прося прощения за то, что затронула больную тему. Диего окидывает гостью взглядом, медленно поднимается и делает шаг вперёд. — Вы играете с огнём, донья Гранди. И поверьте мне, вам не понравится то, чего вы так упорно добиваетесь, для этого требуется совсем иной характер… — он толкает девушку в плечо, прижимая её к стенке, сжимает излишне широкие запястья — не такие, как у его донны, — упирается коленом в шелестящий шёлк юбок. Франческа дышит прерывисто и часто, но не от возбуждения, а от страха, запах которого витает в воздухе. Железные пальцы оставляют синяки на шее, на слишком белых плечах, касаются края декольте и сминают потемневшую в полутьме до почти красного ткань. Аделаиде это бы понравилось, Диего успел хорошо изучить её за прошедшие месяцы — каждую ночь она приходила в его сны, и он даже если бы захотел, не смог бы об этом забыть. Франческа мелко дрожит и её ледяная кожа похожа на рыбью чешую. — Будьте благоразумны, — оттолкнув барышню в сторону двери, Диего жёстко усмехается и накрывает ладонью рукоять шпаги. — Вы хорошо начали, так не заставляйте меня пожалеть о сделке. Ведь кроме Гарвенга у меня есть и другие кандидатуры… Не столь приятные для молодой доньи, но весьма и весьма достойные. — Вы умеете убеждать, дон Диего, — Франческа поправляет причёску, разглаживает ткань и хмурит лоб. — Теперь я отлично понимаю, почему с вами предпочитают дружбу. Это действительно куда безопаснее… — Именно, донья, именно. Доброй ночи. — Доброй ночи. Она выходит из комнаты, аккуратно прикрывая за собой дверь, а Диего без сил опускается на постель, пряча лицо в ладонях. Этот разговор вымотал его сильнее, чем что-либо иное, и самым сложным, пожалуй, оказалось удержаться на грани — сила, бурлящая в крови, требовала убить ту, что посмела посягнуть на место, занять которое недостойна. Донья Гранди действительно была на волосок от гибели… Чувство к Аделаиде с каждым днём всё больше походит на одержимость, и Диего ничего не может с этим поделать. Он понимает, прекрасно осознаёт, что скатывается в какое-то извращённое безумие, в котором никого кроме Адели не существует, но не может и — самое страшное — не хочет это останавливать. — О, Дева Мария, что же я делаю… Что же мы делаем… — Диего с силой проводит ладонями по лицу, словно пытаясь стереть этим жестом собственные мысли и бросает взгляд в сторону образов в углу, оставшихся единственным относительно чистым кусочком во всей комнате. — Боже, помоги ей! Помоги мне! Ветер хлопает балконными створками, и свежесть грозы истаивает. В пыльной обшарпанной комнате, где паркет украшает лужа разлитого вина и тускло отсвечивают осколки разбитого бокала, нет никого, кто мог бы ответить на истовую молитву никогда прежде не молившегося человека. Даже огонь в камине — и тот погас. Только тьма осталась. Спорим, тебе интересно, почему последние месяцы — агония моего отражения в твоей голове?